Ли Бардуго – 12 новых историй о настоящей любви (страница 63)

– Это было не в Оук-Парк. Я родился в Саут-Сайд. Родители не были женаты, отец со мной общался, но не много. А мама работает медсестрой в родильном отделении больницы.

Саут-Сайд? Оказывается, я знаю про Джиллиан меньше, чем думала. Одри никогда не упоминала, что она там жила. Может, они переехали после рождения Пьера? Хотя я готова была поклясться, что, по ее словам, родители Джиллиан были все еще вместе.

Пьер кашлянул.

– После того, что случилось с моим братом, мама не хотела, чтобы я жил в том районе. Кто-то на нашей улице знал, кто застрелил Брэйдена, но все молчали. Все. Мой брат был золотой мальчик: учился на одни пятерки, преуспевал во всех видах спорта, хорошо относился даже к тем, кто этого не заслуживает. Она не хотела, чтобы со мной случилось то же самое, так что я переехал в семью Джиллиан. Она мне не родная сестра, а вроде как сводная. Моя мама работает с ее папой в больнице.

Я удивляюсь, что не догадалась раньше: они ведь совсем не похожи. С другой стороны, многие братья и сестры выглядят совершенно по-разному. А Одри и Джиллиан всегда упоминали его просто как брата, без уточнений.

– Это странно? – спросила я. – Жить с ними?…

– Поначалу было странно, – он оглядывается в сторону спальни, будто Джиллиан может его услышать, но она спит. – Я скучаю по дому, по маме. И я бы очень хотел, чтобы она не винила себя в смерти Брэйдена. Она всегда говорит, что вот если бы она не работала так много… Как же я ненавижу, когда она так делает. Она не могла бы ничего поделать. И Брэйден не мог бы. Он все делал правильно. Ужасные вещи иногда просто случаются.

– Да, – тихо отвечаю я. – Случаются.

– У Джиллиан чудесная семья. Я там чувствую себя своим. И… к твоему сведению, это именно из-за Джилли я к ним попал.

– Ты вроде сказал, ваши родители вместе работают?

– Так и есть, но поначалу мы этого не знали. Она была на митинге, который кто-то организовал после смерти Брэйдена, подошла к нам и представилась. Нас с мамой все знали в лицо из новостей. – Он делает паузу. – Она стала проводить со мной время. Приходила после школы, предлагала отвезти меня в библиотеку или на бейсбол. Все сокрушались, что с нашей семьей случилось такое горе, но только Джилли реально что-то делала, чтобы мне помочь.

Возможно, Джиллиан больше похожа на Одри, чем я думала. Все беспокоились за ребенка, чья мама умерла, наглотавшись таблеток, но спустя несколько недель после похорон это беспокойство как-то сошло на нет. Кроме отца, Одри была единственной, кто каждый день справлялся о моем состоянии, следил, чтобы я вовремя ела и делала домашние задания, возил меня на озеро и по музеям, чтобы чем-то меня занять и лишний раз вытащить из дома.

– Сожалею насчет Брэйдена. – Я машинально касаюсь рукой плеча Пьера, но тут же отдергиваю ее, хотя провести пальцами по его коже было приятно.

Теперь он смотрит на меня. Глаза за стеклами очков смотрят серьезно, но по-доброму. Потом он кивает, одним резким движением опустив голову, будто ставит точку в конце предложения.

– Спасибо. В следующем месяце будет три года.

– Иногда я злюсь, когда люди не помнят день смерти моей мамы, – признаюсь я. – Раньше мы с папой проводили весь день вместе, но в прошлом году я проснулась, а его не было дома. И я чувствовала себя такой…

– Покинутой?

– Ага, – я сжимаю в кулак свои кудряшки. – Именно так.

Раньше мы вставали, готовили ее любимый завтрак – омлет с грибами и шпинатом, потом ходили в самый дорогой цветочный магазин нашего района и несли тюльпаны на ее могилу.

Она обожала цветы, особенно тюльпаны, которые весной заполоняют весь центр Чикаго. Ее любовь к тюльпанам превратилась в семейный анекдот: хотя у нее был уникальный талант к садоводству, она всегда забывала осенью посадить луковицы тюльпанов. Так что мы собирали урожай из нежных стеблей спаржи, салата, рукколы и лукообразных свеколок, которые окрашивают пальцы в бордовый цвет, когда их режешь. Мы целыми днями торчали на заднем дворе, копая, сажая, пропалывая и поливая. И ездили на поезде в Магнифисент-Майл, чтобы она могла полюбоваться тюльпанами – яркими бутонами и остроконечными листиками, которые раскрашивали людные улицы своей непритязательной красотой. Пока мы гуляли в толпе, она наклонялась ко мне и говорила:

– Вот в следующем году посадим свои, и это все будет казаться дилетантством и баловством.

И каждый год она забывала об этом, пока земля не замерзала, становясь слишком жесткой, чтобы принять новую жизнь.

Мы с Пьером молча сидели рядом, и я задумалась, значит ли это, что я окончательно испортила вечер. Даже моим друзьям и родным становилось неловко, когда я заговаривала о маме. Они стараются подавить это чувство, но язык тела каждый раз их выдает. Но по Пьеру не скажешь, что ему неловко, так что я продолжаю.

– Мама была художницей, – говорю я. – У меня нет братьев и сестер, и, честно говоря, они с папой здорово меня избаловали. Все было идеально до тех пор, пока… Я не знала, что она страдала от депрессии. Папа, конечно, знал. Я помню дни, когда она не вставала с постели, но я тогда не понимала, в чем дело. Никто со мной это не обсуждал. А потом ее не стало. Мне было всего тринадцать лет. И теперь я маниакально роюсь в тетиной аптечке… – Я посматриваю на него, проверяя, как он реагирует на мое признание, но его выражение лица не меняется. – Я хочу точно знать, когда у нее начнутся признаки депрессии, потому что вдруг это наследственное?

– Думаешь? – Пьер распрямляет спину и смотрит на меня. Я смотрю на ямочку у него на подбородке, размышляя, удастся ли мне когда-нибудь ее потрогать.

– Нет. В смысле, вряд ли. Но я была дурой, что не заметила этого у мамы. Что же будет, если я проморгаю это у тети… или у себя?

Пьер резко выдыхает, и я тут же понимаю, что сказала нечто слишком тяжелое для этой комнаты, для этого вечера. Даже для человека, состоящего в тайном клубе, даже в момент, когда мы делимся историями своей жизни.

– Знаешь, мне иногда кажется, что мы, чернокожие, считаем, будто нам не надо принимать лекарства от психических расстройств. Будто мы должны быть сильнее этого. А это полная чушь, – говорит он без тени сомнения. – Мы не супергерои. Я некоторое время сидел на антидепрессантах, когда погиб мой брат. Никогда не думал, что буду их принимать, но они мне помогли.

– Мне кажется, это самое ужасное. – Глаза у меня сухие, но голос дрожит. – Она старалась поправиться. Она знала, что ей нужна помощь, но этого оказалось мало.

– Но ты ведь всегда будешь знать, что она старалась? Я понимал, что должен стараться ради мамы. Лекарства мне помогли… У тебя ведь были близкие отношения с мамой?

Я киваю, уставившись на собственные ноги.

– Она старалась ради тебя. Я в этом уверен.

В глубине души я всегда это знала, но услышать эти слова, сказанные вслух, обращенные непосредственно ко мне… Это значит больше, чем любая открытка или звонок с соболезнованиями, которые я получала за последние четыре года. Это значит очень много.

– Терять близких ужасно, – говорит Пьер, и я чувствую на себе его взгляд, так что смотрю ему в глаза с новым уважением. Потому что он смотрит прямо на меня, а не в сторону, как было бы комфортнее всем остальным. – Но я все время напоминаю себе, что Джиллиан я не теряю. Она уезжает, но все равно будет рядом.

– Да, – но тут я отвожу глаза, потому что это уже слишком. Он слишком… он. Знает, что говорить и когда. Как это у него получается, ведь мы только познакомились?

– И я думаю… в общем, я знаю, что у тебя с Одри то же самое. Я столько про тебя слышал еще до нашего знакомства. Она тебя не забудет, Рашида.

– А что ты про меня слышал? – вырывается у меня.

Это разряжает обстановку. Он улыбается.

– Ну, – отвечает он, – много хорошего. Что ты умная. И добрая, хотя и пытаешься это скрывать. И что Одри любит тебя больше всех на свете.

Я ничего на это не отвечаю. Сосредотачиваюсь на собственном дыхании, часто моргаю и пытаюсь игнорировать давящее чувство в груди, как будто моя грудная клетка вот-вот прорвется, как прохудившаяся дамба. Чтобы отвлечься, я смотрю на его кеды и на чернильные надписи на потрескавшихся грязноватых краях подошвы. Сначала мне кажется, что это просто каракули, случайные слова и фразы. Но потом я различаю всякие старомодные слова вроде «лик» и «очи».

– Это строчки из Библии?

– Нет, – смущенно улыбается он. – Это из «Гамлета». Я вроде как фанат Шекспира. Я осенью пойду в Университет Де Поля, и иногда я думаю, что лучше заняться чем-нибудь практичным вроде биологии, но на самом деле мечтаю попасть на курс драматургии.

– А что это за цитата?

– Это… – он умолкает на некоторое время. – Это фраза: «Но главное: будь верен сам себе». Она спасла меня после смерти Брэйдена. Мне хотелось найти того, кто его застрелил, и сделать все, чтобы отомстить. Но я не… я не смог бы жить дальше, случись что. А оно могло случиться. Я знаю людей, которые могли бы… – он пожимает плечами, стараясь стряхнуть неприятное воспоминание. – Но я не такой. Так что я каждый день смотрел на эту цитату, напоминая себе, что месть не принесет мне ничего, кроме тюремного срока, а то и смерти.

Я ничего не знаю про Шекспира, кроме «Ромео и Джульетты», но я могла бы ночь напролет слушать рассказы Пьера про «Гамлета» и про то, что для него значит «Шекспир».