Ли Бардуго – 12 новых историй о настоящей любви (страница 62)

– Вода из под крана тоже вода, – отвечает он, и я наливаю стакан, который он быстро осушает. Его кадык двигается при каждом глотке.

Я делаю шаг в сторону, чтобы он смог сам налить себе еще, и открываю холодильник. Маринованные огурцы исчезли, осталось только одинокое коричневое яйцо на верхней полке. Одри обожает готовить. Мне неприятно видеть ее кухню такой опустевшей.

Из дальнего конца коридора раздается надрывный гортанный стон.

– Од, – еле слышно кряхтит Джиллиан. – Оди, мне надо… Од…

Мы бегом возвращаемся в спальню, где Джиллиан безуспешно пытается встать с постели. В конце концов она сдается и валится обратно, свесив голову с края матраса.

– Меня сейчас…

Я бросаюсь в ванную и едва успеваю подставить ей мусорное ведро. Она изрыгает рвоту. Пахнет ужасно. Я отхожу в сторону, а Пьер держит ее косички. Ее светло-коричневая кожа почти побелела, но он говорит ей, что все будет хорошо – тем же голосом, что и в машине.

Он садится с ней рядом, пока она кряхтит и отплевывается, безуспешно пытается выдавить из себя еще рвоту и наконец падает обратно на матрас. Я приношу ей стакан воды и Пьер уговаривает сделать пару глотков, прежде чем она снова уснет.

– Слушай, я не хочу, чтобы ты думала, что Джилли какая-нибудь пьяница, – говорит Пьер, поднимаясь с матраса. – Она иногда выпивает лишнего, когда нервничает, а она очень нервничала по поводу сегодняшнего вечера.

Я озадаченно хмурюсь:

– По поводу вечеринки?

– По поводу того, что ей придется смотреть, как все прощаются с Одри. Она считает… – Он понижает голос, хотя с матраса уже доносится невозможно громкий храп. – Она считает, что вы все ее ненавидите за то, что она забирает у вас Одри.

Мне следовало бы его заверить, что, конечно, мы не ненавидим Джиллиан, потому что Одри взрослая девушка и никуда бы не поехала, если бы сама не захотела, но я ничего такого не говорю. Справедливо это или нет, но часть меня и правда ненавидит Джиллиан. Она ведь и правда отбирает у меня мою сестру. Если бы Одри не встретила Джиллиан, она бы осталась в Чикаго. Она обожает Чикаго. Даже когда улицы покрываются льдом и кучами грязного мокрого снега, а термометр показывает двузначные числа со знаком минус, Одри говорит, что это ее любимый город.

– О! – вскидывает брови Пьер. – Так она права.

– Никто не ненавидит Джиллиан по-настоящему. – Я колеблюсь, боясь, что мой голос будет звучать слишком хрипло, как каждый раз, когда я думаю про отъезд Одри. – Просто мы очень любим Одри, вот и все.

Он кивает. Глядя мне в глаза, показывая, что услышал меня. Он понимает.

– Нельзя ее так бросать, – вздыхает Пьер, когда мы идем обратно по коридору. – Она испугается, если проснется тут одна. А если с ней что-то случится… Мне лучше остаться с ней. Конечно, если твоя кузина не будет против.

– Она-то не будет, но чем ты тут будешь заниматься? – Я оглядываю пустую квартиру. Ни телевизора, ни даже книги или журнала. Все уже увезено или упаковано в коробки. Мой голос эхом отдается в пустоте, и я представляю, как грустно ему будет сидеть тут в одиночестве.

– Тишина меня не смущает, – он пожимает плечами. – А тебе наверняка хочется вернуться на вечеринку…

Отчасти это так: ведь Одри через несколько дней уедет. Но эта вечеринка не из тех, где весело. Бочче, выпивка, музыка и общее веселье казались натужными, как будто мы все притворялись, что это обычное субботнее сборище. А я даже не могу отсидеться в уголке с папой – только не в присутствии Бев с ее неловким поведением и дурацкими вопросами.

Учитывая, как начались наши взаимоотношения, я сомневаюсь, что сидеть тут с Пьером – более удачный выбор. Но тут я вспоминаю нашу поездку в машине и то, как мило он себя вел с сестрой. И я не могу игнорировать тот факт, что за весь день я выныривала из тумана беспокойства, только когда он был рядом. Может, ругань не лучше, но я бы предпочла любую эмоцию всепоглощающей печали. И потом… сейчас-то мы не ругаемся.

– Ну, я могла бы остаться, – говорю я, потрясенная тем, какой естественной вышла эта фраза. Как будто этим словам суждено быть вместе.

Как будто нам суждено быть вместе.

По гладкому темному лицу Пьера медленно расплывается улыбка.

– Или ты могла бы остаться.

Я совершила ошибку.

Несколько минут спустя мы все еще стоим посреди гостиной, пялясь на деревянные полы, на потолок – куда угодно, лишь бы не смотреть друг на друга. А что, если наше молчаливое перемирие действует, только когда мы молчим?

– Я умираю с голода, – признается Пьер, нарушив неловкое молчание. – Я заметил тут неподалеку пиццерию. Не знаешь, как она?

– Вполне ничего.

Он улыбается.

– Может, возьмем пиццу на двоих? Согласен на любую, кроме чикагской[14].

Я широко распахиваю глаза:

– Погоди, ты серьезно?

Пицца в Чикаго щекотливая тема. Когда твой город известен определенным блюдом, кажется вопиющим предательством предпочитать что-то другое. Но дело в том, что я просто не люблю чикагскую пиццу и вряд ли когда-нибудь полюблю.

– Можешь считать меня психом, но я ее терпеть не могу, – он кривится. – Слишком много теста.

– Значит, мы оба психи. – Я слегка улыбаюсь.

Он уходит, а я заглядываю к Джиллиан. Она мирно спит на боку, но в комнате все еще ужасно воняет, так что я на цыпочках обхожу матрас, чтобы пошире открыть окно. Толстая летняя луна ярко светит сквозь стекло, и я вижу прямоугольные пятна на стенах, где раньше висели картинки. Я провела здесь так много времени, что могу восстановить в памяти спальню Одри в мельчайших подробностях: от цитаты Фанни Лу Хамер, которая стояла в рамке у нее на тумбочке («Я сыта по горло быть сытой по горло») до книжных полок, забитых томиками Болдуина, Лорд и Моррисона, и потрепанного плюшевого слона по имени Фредди, который сидел у нее на кровати.

С каждым уголком этой квартиры связаны воспоминания: столик, за которым я решала уравнения и ела остатки от обедов у тети Фарры, диванчик, на котором я так часто дремала, место между журнальным столиком и креслом, где я сидела, скрестив ноги, пока Одри заплетала мне волосы.

Всего этого больше нет. Но может, это и к лучшему, что я больше не смогу приходить сюда после того, как Одри уедет. Потому что иногда мне кажется, что со мной все в порядке, но потом меня вдруг накрывает, прямо дома: скол на плитке в ванной в том месте, где мама как-то уронила утюг, похороненная под кипой старых газет поздравительная открытка с надписью «Люблю тебя навеки, Раш». Я каждый раз ахаю от боли. Это самый худший сюрприз – постоянное напоминание, что жизнь – лишь временное явление.

Возвращается Пьер с большой коробкой пиццы и двумя пакетами, полными напитков.

– Я не знал, что ты любишь, так что взял все, что смог унести.

Там есть синий спортивный напиток, фиолетовый спортивный напиток, три вида газировки, банка энергетика, яблочный сок и минералка с газом. Я благодарю его и поспешно отворачиваюсь, чтобы убрать все это в холодильник, потому что меня смутила его заботливость. Мой отец знает меня всю жизнь, а ему бы не пришло в голову так суетиться. Если бы он не знал, какой напиток я предпочитаю – а он бы не знал, если бы не спросил, – он бы скорее всего не купил никакого.

Пьер берет себе синюю газировку, я – яблочный сок, и мы усаживаемся посреди гостиной с коробкой пиццы и рулоном бумажных полотенец. Он открывает коробку, в которой лежит шикарная пицца на тонком тесте с грибами и болгарским перцем на моей половине, колбасками и пепперони – на его.

– Ты вегетарианка? – спрашивает он, беря себе кусок.

– Раньше была, – отвечаю я, тоже взяв кусок и держа его на весу. – Мама совсем не ела мяса, но папа – самый лютый мясоед на планете. Иногда проще есть то, что он готовит, раз уж нас всего двое.

– А твоя мама?…

– Умерла.

Пьер глотает кусок и запивает его большим глотком своей синей газировки.

– Прости.

– Ничего, – говорю я.

В этой части разговора люди обычно ждут от меня рассказа о том, как она умерла, а я начинаю их ненавидеть. Но с Пьером такого не происходит. Он просто сидит со мной рядом, здесь и сейчас, не требуя никаких разъяснений. От этого меня переполняет слегка тревожное, но приятное чувство.

Мы молча расправляемся с первыми кусками пиццы. Возможно, мне бы стоило обеспокоиться тем, не течет ли у меня жир по подбородку, но я слишком голодна, чтобы об этом думать.

На середине второго куска Пьер говорит:

– У меня был старший брат.

Я вытираю рот бумажным полотенцем и озадаченно смотрю на него, но не успеваю я отреагировать, как он продолжает:

– Его застрелили на улице, когда мне было пятнадцать.

– О боже. – Я не собиралась этого говорить, но, конечно, я удивилась: и не только тому, как погиб его брат, или тому, что я до сих пор этого не знала, но и тому, что Пьер, оказывается, со мной в одном клубе. Многие к старшим классам теряют бабушек и дедушек, но когда умирает кто-то из родителей, это совсем другое. Наверное, с братом или сестрой то же самое. Никто не говорит об этом секретном клубе, но те, кто в него входит, всегда узнают своих.

– Мне так жаль, – говорю я. Потому что я знаю, каково это, когда люди так ужасаются тому, как умер твой близкий человек, что в итоге ты же их и успокаиваешь. – Я не знала… Джиллиан никогда не рассказывала.

Он доедает кусок, комкает в руке бумажное полотенце и сидит, подогнув ноги и лениво положив руки на колени.