Ли Бардуго – 12 новых историй о настоящей любви (страница 64)
Мы смотрим друг на друга. Отводим глаза: он смотрит на свои кеды, я – на заляпанную жирными пятнами коробку от пиццы. Но когда я поднимаю взгляд, он снова смотрит на меня. Мне кажется… нет, я уверена, что хочу его поцеловать. И судя по тому, как он рассматривает своими теплыми карими глазами каждую черточку моего лица, от ресниц до губ – губы в особенности, – мне кажется, что ему хочется того же.
Я резко сглатываю, но этого недостаточно, чтобы заглушить биение моего сердца. Кажется, оно стучит так сильно, что он тоже это слышит и даже видит, как оно двигается туда-сюда под моей серой футболкой.
Каким-то образом мы не услышали ни шагов на лестнице, ни звяканья ключей в дверях, ни суеты в коридоре. Пьер придвинулся ко мне. Настолько близко, что я различаю отдельные волоски у него на голове и чувствую запах мыла от его кожи.
Поэтому, когда Одри влетает в комнату с криком «Боже мой, вы все еще тут?!», мы оба подскакиваем на месте от неожиданности. Когда же я вижу за ее спиной своего отца, мое удивление переходит в жгучий стыд. Мы ничего такого не делали, но очевидно, что собирались.
– Ну, зато теперь ясно, почему ты не отвечала на мои сообщения, – говорит Одри. Как только она поняла, что все в порядке, ее лицо стало расплываться в улыбке.
– Мы, э-э-э… – я не знаю, как закончить фразу. Я почти поцеловала Пьера, и всем присутствующим это очевидно. Мое лицо пылает.
Пьер встает и протягивает руку, чтобы помочь мне подняться.
– Джиллиан стало плохо, – поясняет он, и я не понимаю, как ему удается сохранять такой спокойный тон. – Мы не хотели оставлять ее одну и как-то не подумали позвонить.
Одри идет в спальню проведать Джиллиан. Я готова прибить ее за то, что она оставляет нас наедине с моим отцом. Я слабо улыбаюсь ему.
– Прости, что заставила тебя беспокоиться, пап.
– Рашида, нельзя же вот так пропадать, никого не предупредив о своих планах, – он качает головой. – А что, если бы тебя тут не было? Что тогда?
Он продолжает говорить, повышая голос, но мне и не хочется, чтобы он успокаивался. Я расстроила отца, но ведь это значит, что он думает обо мне. Беспокоится за меня. Не знаю, увижу ли я еще когда-нибудь такую заботу с его стороны. Пусть я и предпочла бы, чтобы она проявилась в других обстоятельствах.
– Я буду внимательнее в следующий раз, – обещаю я. – Я забыла посмотреть на телефон и… в общем, я не думала, что кто-то будет по мне скучать.
– Как ты можешь такое думать? – Он подходит ближе ко мне. Достаточно близко, чтобы я увидела искреннее беспокойство в его глазах и поняла, как быстро оно бы превратилось в отчаяние, если бы он не обнаружил меня здесь. – Рашида… я всегда скучаю по тебе, когда тебя нет рядом, детка. Всегда.
Его серьезный тон заставляет меня вспомнить, как он по-прежнему заглядывает ко мне в комнату каждый вечер перед сном, даже если мы уже пожелали друг другу спокойной ночи. Или как он больше меня расстроился, когда я запустила сад, позволив ему зарасти сорняками по колено, и как он каждый год спрашивает, не хочу ли я достать из кладовки семена и начать заново. Или как в тот день, когда я познакомилась с Бев, она рассказала мне, что в ее первый рабочий день он сразу же предупредил ее, чтобы она всегда напрямую соединяла меня с ним, чем бы он ни был занят.
Папина любовь не выплескивалась на поверхность – это была мамина прерогатива. Она любила громко, бурно, ярко. Ее любовь отражалась и в ее работах, и в ее саду, но больше всего доставалось нам с папой. Но папа тоже всегда был рядом. По-своему.
Из-под папиной бороды проглядывает улыбка. Он поворачивается к Пьеру и спрашивает:
– Кто это?
– Меня зовут Пьер, сэр, – он делает шаг вперед и протягивает руку для рукопожатия. – Я брат Джиллиан. Простите, что мы не предупредили вас, но я хочу вас заверить, что со мной Рашида в безопасности.
Судя по виду, отец не вполне в этом уверен, но все же протягивает руку Пьеру. Одри выходит из спальни и сообщает, что Джиллиан все еще в полной отключке.
– Отвезти вас обратно на вечеринку? – Папа потирает рукой затылок, направляясь к двери. Он явно готов оставить всю эту ситуацию позади.
И только тут я замечаю, что рядом с ним не стоит Бев. Неужели он мог бросить ее на вечеринке, где она никого не знает и явно нервничает по этому поводу? Может, папа сказал ей, что это семейное дело и ей лучше с ним не ездить. Или она сама это предложила. В любом случае, от моего внимания не ускользает тот факт, что мое благополучие оказалось важнее ее удобства.
Одри зевает и почесывает нос.
– Надо бы вернуться и попрощаться со всеми, но я не могу бросить Джиллиан одну…
– Мы могли бы остаться, – говорю я, не глядя ни на папу, ни на Пьера. Но на самом деле мне очень хочется, чтобы папа согласился, потому что, несмотря на все случившееся за последние пять минут, я не забыла, что
Одри пожимает плечами.
– Почему бы и нет? Я скоро вернусь, дядя, и позабочусь, чтобы Рашида благополучно добралась до дома.
Судя по тому, как папа нервно поглаживает бороду, ему эта идея не нравится. Но он соглашается.
Может, потому что мне уже семнадцать. А может, он понимает, что за последний год у него почти не было возможности влиять на мои решения. А может, видит, что Пьер может оказаться человеком, который способен сделать меня счастливой.
Я обнимаю папу и Одри, и они уходят, производя гораздо меньше шума, чем когда пришли. Направляясь к двери, Одри оглядывается через плечо и одними губами шепчет: «Чтобы все мне потом рассказала!» с таким взбудораженным видом, будто кричит на всю комнату.
Я краснею, дверь закрывается, и Пьер смотрит на меня.
Я улыбаюсь, хотя, оставшись с ним наедине, по-прежнему чувствую робость.
– Что ж, это было…
– Неловко? – заканчивает он за меня.
– Это мягко сказано.
Из спальни снова доносится громкий храп, заставляя нас обоих рассмеяться. Пьер указывает на стеклянную раздвижную дверь из кухни.
– Она открывается?
– Да, там балкон, – говорю я и, подойдя к двери, с удивлением обнаруживаю, что маленький пластиковый столик и два стула по-прежнему стоят на месте.
– И мы прозябали тут на полу весь вечер? Пойдем. – Он берет меня за руку и выводит на балкон, и меня снова охватывает то же чувство, как тогда, когда я коснулась его плеча, только теперь оно в тысячу раз сильнее. Ладонь у него теплая, мягкая и сухая, и он не отпускает мою руку, даже когда мы выходим на балкон.
Гирлянда из электрических лампочек, которая раньше обвивала перила, исчезла, перебравшись на крыльцо к дяде с тетей, но между прутьев проскальзывает мягкий лунный свет, создавая похожий эффект.
Балкон выходит в переулок. Вид на забитые мусорные контейнеры и разбитый асфальт не особо впечатляет, но зато принадлежит только нам двоим. Здесь так хорошо и спокойно. Из соседнего дома доносится тихая фортепианная музыка. Играют далеко не так хорошо, как на той записи в машине Джиллиан, но красивая классическая мелодия как нельзя лучше подходит этому вечеру.
Пьер садится на дальний стул, отряхнув сиденье. Я собираюсь сесть на второй, но он легонько тянет меня за руку, усаживая к себе на колени.
– Ты не против? – спрашивает он, когда я поворачиваюсь к нему лицом.
– Нет, – отвечаю я, касаясь мизинцем ямочки у него на подбородке. – А ты?
– Вообще-то против, – но он говорит это с улыбкой и продолжает улыбаться, проводя подушечкой большого пальца по моей нижней губе.
Я дрожу, разрываясь между желанием растянуть это мгновение навечно и стремлением получить больше, намного больше. Мы одновременно тянемся друг к другу. Медленно, но целенаправленно. И когда мы наконец целуемся, все встает на свои места. Руки Пьера скользят по моей талии и опускаются чуть ниже, его пальцы гладят мой затылок. Его нежные губы касаются моих так жадно, что я чувствую: он хочет этого не меньше, чем я. Мы на мгновение отстраняемся друг от друга, но только чтобы он мог снять очки.
– Погоди, – прошу я, потому что хочу посмотреть, как он выглядит без очков.
Он моргает, и я с облегчением понимаю, что это все тот же Пьер. Все тот же Пьер, который обожает Шекспира и ненавидит чикагскую пиццу, который понимает, каково это – терять близкого человека и любить тех, кто прилагает все силы, чтобы сделать эту утрату менее болезненной.
И когда мои губы снова касаются его, я думаю, что прощание – не такая уж плохая вещь. Быть может, прощаясь, мы просто освобождаем место для кого-то нового.
Новейший аттракцион
Дело было на мрачном карнавале. Ну, вы знаете. Зловещие клоуны выскакивают из темноты в заляпанных кровью белых перчатках. Драный цирковой купол, реющие на горячем летнем ветру лоскуты. Кривые зеркала, в которых люди отражаются пугающе изуродованными. Татуированный мужик с ползающими по нему ожившими татуировками. Карусель, вращающаяся назад во времени. Бородатая женщина, нападающая на посетителей с разделочным ножом. Предсказательница, сообщающая исключительно дурные вести. В общем, типичный мрачный карнавал. Вы сотни раз видели их в кино и по телевизору, читали о них в книгах, слышали в песнях. Но вряд ли вы знаете о них столько, сколько я, потому что я там выросла.
Да, это я. Лулу Мрак, единственная дочь Теда Мрака, владельца Мрачного карнавала мистической магии. Мама умерла, когда я была совсем маленькой, и отец растил меня сам, разъезжая по стране со своим карнавалом. В основном мы останавливались в маленьких городках, где люди любят, чтобы их хорошенько напугали. Лето – самый горячий сезон, когда ночи жаркие, и парочки ищут повода прижаться друг к другу в одном из туннелей – Туннеле любви или Туннеле страха, в зависимости от настроения. В остальное время мы отсиживаемся где-нибудь в глуши, нанимаем новых сотрудников, а я учусь в школе экстерном, по интернету.