Лейтенант Дегре – Царскосельские легенды. Орфография (страница 8)
Пантенъ снова отхлебнулъ пива и замолчалъ.
─ И что было дальше?
─ Дальше? Сперва всё хорошо было. Онъ её на руки взялъ, она довѣрчиво къ нѣму прижимается. Любовныя нѣжности другъ другу шепчутъ, всякіе цирлихъ-манирлихи. И тутъ до меня доносятся ея слова: «Ты возьмешь къ намъ моего Лонгрена?» А капитанъ её нѣжно такъ цѣлуетъ и соглашается. Тутъ розовый флеръ у меня окончательно съ глазъ спалъ! Ну, думаю: «Бѣдная Офелія! Она не можетъ забыть отца!» Сейчасъ папашу своего за собой къ намъ притащитъ. А куда мнѣ его дѣвать на суднѣ-то? Съ этого начались у насъ мелкіе осложненія, первыя, но не послѣднія. И вылились потомъ въ крупныя и закончились трагедіей.
─ И что было дальше?
─ А что дальше? Честнымъ пиркомъ да за свадебку! Только въ церковь вѣнчаться идти никому и въ голову не взбрело. Поднялись они на судно, и сразу вдвоемъ ─ въ каюту, и одни тамъ остались. Мнѣ пришлось любопытныхъ матросовъ отъ дверей отгонять. Толпа на берегу не расходится, уже свистѣть начали и мяукать. И правда, подлый народъ живетъ въ Каперне! Капитанъ рѣшилъ тогда, что надо подальше отъ берега уходить въ море. Тутъ-то и вспомнили наши новобрачные, наконецъ, о папашѣ Лонгрене.
─ «Гдѣ твой отецъ? ─ Дома, принцъ. ─ Запри за нимъ двери и не выпускай его ─ пусть онъ дурачится дома!» Такъ было?
─ Вашими бы устами, Иванъ Францевичъ! Нѣтъ, на полномъ серьезѣ рѣшили папашу къ себѣ взять, и мнѣ пришлось ѣхать за нимъ на берегъ. Пришелъ я въ деревню, нашелъ его домъ. И его самаго нашелъ: мужикъ бородатый, мрачный, смотритъ изподлобья и оцѣниваетъ тебя взглядомъ, словно прикидываетъ, что съ тебя взять можно, если прямо сейчасъ пришибить? Не понравился мнѣ его взглядъ! Слышалъ, говорю, папаша, дочка твоя замужъ выходитъ за нашего капитана? Всё у нихъ уже сладилось, такъ что, не грусти зря! Давай, говорю, папаша, поступай къ намъ матросомъ ─ будешь рядомъ съ дочкой, если хочешь. Въ душѣ я надѣялся, что не захочетъ онъ, откажется. Въ самомъ дѣлѣ, зачѣмъ старикамъ лѣзть къ молодымъ? Мѣшать только! Домъ у него есть, денегъ бы ему дочка посылала… Но нѣтъ, старый хрѣнъ молча сталъ собираться.
А пока онъ вещи въ рундучокъ кидалъ, смотрю я, какъ завороженный, на ружье, что у него на стѣнѣ висѣло! Онъ мой взглядъ перехватилъ, усмѣхнулся въ бороду, ружье со стѣны снялъ и въ шкафъ подъ ключъ заперъ.
Прибыли мы съ нимъ на судно. Капитанъ съ папашей посмотрѣли другъ на друга, оба помолчали, потому какъ оба не знали, что сказать. Потомъ капитанъ велѣлъ съ якоря сниматься и уходить въ море. Вышли мы въ море, подальше отъ берега, и тутъ началось всеобщее веселье. Капитанъ велѣлъ выкатить на палубу бочонокъ съ фамильнымъ виномъ, цѣны немалой, который берегъ на особенный случай, вышибъ дно, зачерпнулъ оттуда граненымъ стаканомъ, выпилъ до дна и ─ хрясть ─ стаканъ объ палубу вдребезги! Дескать, на счастьѣ! «Теперь, говоритъ, пейте, пейте всѣ! Кто не пьетъ, тотъ врагъ мнѣ!». Ну, и началась давка вокругъ бочонка, всѣ какъ обезумѣли. Мерзкая картина, надо признать! Матросы наши человѣческій обликъ потеряли. Перепились, потомъ спали вповалку, какъ свиньи, прямо на заблеванной палубѣ.
─ Совсѣмъ не романтическое зрѣлище для новобрачной.
─ Да ужъ! Двоихъ только матросовъ мнѣ едва удалось удержать, не далъ я имъ слишкомъ ужъ много пить, а то, кто вахту будетъ стоять? Да папаша Лонгренъ выпилъ одинъ стаканъ молча, ни съ кѣмъ не чокаясь, и на томъ остановился. Да Циммеръ всего одинъ стаканъ принялъ, ему хватило, потомъ на віолончели задушевно такъ пилилъ. А я слушаю музыку Циммера и о своемъ думаю… Вспомнился мнѣ опять принцъ Гамлетъ: «Чего лучше, какъ не веселиться? Посмотрите на мать мою ─ какая она веселая! А отецъ мой умеръ за два часа!». Думаю, какъ мамаша Лиліана приметъ невѣстку изъ простыхъ? А какъ она восприметъ долги за алые паруса и прочія чудачества?
─ Полно-те, Иванъ Яковлевичъ! Свадьба ─ всегда дѣло такое! Молодымъ время жить, старикамъ ─ умаляться.
Пантенъ умолкъ и долго задумчиво смотрѣлъ вдаль на проплывающіе мимо пустынные берега, отхлебывая пиво. Потомъ продолжилъ:
─ Тутъ смотрю, выскакиваетъ тихонько наша новобрачная изъ каюты и тревожно такъ по сторонамъ зыркаетъ. Я-то догадался, въ чёмъ дѣло: проводилъ даму къ гальюнной фигурѣ, благо всѣ возможные зрители мертвецки пьяные лежали. А когда забралась она обратно въ каюту, думаю я, что не мѣсто ей на суднѣ! Ну никакъ не мѣсто! Какъ она будетъ туда днемъ ходить при зрителяхъ? Было, конечно, у капитана въ каютѣ на всякій случай поганое ведро, но вообразите только: романтика новобрачныхъ, а рядомъ ─ одно поганое ведро на двоихъ! И выносить его надо! Не знаю, что и хуже: самой у всѣхъ на глазахъ выносить или знать, что за тобой выносятъ, и что при этомъ думаютъ! Перетерпѣть нѣсколько дней можно, конечно, но жить въ этомъ постоянно ─ нѣтъ ужъ, увольте! А помыться ей какъ? А если недомоганіе какое случится по женской части? Какъ хотите, но, думаю, надо имъ обоимъ на берегъ перебираться!
─ Ну и перебрались они, я надѣюсь?
У капитана вѣдь былъ наслѣдственный замокъ.
─ Нашъ-то дуракъ, вы ужъ простите меня, Иванъ Францевичъ, я такъ про себя нашего капитана называю, онъ вѣдь ни о чёмъ подобномъ и не подумалъ! А она сказать прямо ему стѣсняется, романтику боится нарушить. Пришлось мнѣ сдѣлать нашему капитану внушеніе. Убѣдилъ его, что пора и мамашинаго благословенія испросить.
─ А что мамаша?
─ Мамаша къ тому времени уже счетъ получила за алые паруса. Если бы не эти паруса, можетъ, всё ещё и обошлось бы. Но послѣ парусовъ… Можете представить, съ какими чувствами она встрѣтила сына съ невѣсткой. Состоялось у нихъ непріятное объясненіе, у мамаши ─ истерика, гордый сынокъ хлопнулъ дверью и уѣхалъ съ молодой женой обратно на «Секретъ». Получили мы фрахтъ и ушли въ плаваніе.
─ А какъ же… Ну въ общемъ, что было дальше?
─ Капитанъ первые нѣсколько дней держался ─ не пилъ. Видать, одной романтикой опьянялся, и ему хватало. А потомъ не выдержалъ и напился пьянымъ. Стажъ! Очень это нашу Ассоль огорчило. Она ходила, какъ въ воду опущенная. Потомъ были между ними шумныя объясненія на эту тему. Я слышалъ, какъ онъ обѣщалъ больше никогда не пить и дурь не курить, но всё равно каждый разъ срывался.
─ «Да, онъ её обманулъ ─ это ничего, да зачѣмъ онъ клялся? Грѣшно ему!» ─ продекламировалъ лейтенантъ.
Пантенъ задумчиво кивнулъ и продолжилъ:
─ Судовая жизнь вошла въ прежнюю колею и пошла, какъ прежде, безъ всякой романтики. Алые паруса давно сняли и замѣнили на прежніе, рабочіе. Матерію частично удалось продать, и то съ восьмидесятипроцентнымъ дисконтомъ. Хоть часть долговъ покрыли. Матросы вернулись къ своему привычному языку, и капитанской жены уже не стѣснялись. Всё равно она изъ простыхъ, не барыня, молъ. Потомъ она поняла, что и капитанъ, только что собой хорошъ, а такъ никакой онъ не капитанъ, а обыкновенный пьяница. И напрасны ея усилія поколебать его привычки, потому что добродѣтели не прививаютъ къ старому дереву, какъ говоритъ принцъ Гамлетъ. Съ папашей своимъ она нѣсколько разъ крупно разговаривала. Я не слышалъ, о чёмъ они говорили, но видѣлъ, что каждый разъ отъ него въ слезахъ уходила. Жалко мнѣ её было, да что я могъ подѣлать? И вотъ мѣсяца не прошло, мы какъ разъ въ Лиссъ вернулись, пропала она.
─ Какъ пропала?
─ Ночью вахтенный вродѣ слышалъ какой-то плескъ. А черезъ три дня прибило её къ берегу, какъ Офелію. Помните?
Да только зрѣлище было не изъ пріятныхъ, это вамъ не театръ! Я былъ въ полицейскомъ моргѣ на опознаніи. Никакой дѣвичьей красоты не осталось. Никакими цвѣтами и кувшинками не скрыть мерзость смерти! Приходили къ намъ на судно и полицейскіе, и судебный слѣдователь. Разспрашивали, кто такая, почему жила у насъ на суднѣ? Жена? Почему нѣтъ церковной записи? Пишемъ: «сожительница капитана». Много еще всякой гадости пришлось пережить!
─ Да ужъ! ─ только и смогъ вымолвить лейтенантъ. ─ Но что же, по-вашему, съ ней произошло?
─ Вспомнимъ снова Офелію: «Да, лучше быть безумнымъ, когда намъ всё, что было драгоцѣнно, всё измѣнило!» Её и раньше въ деревнѣ звали безумной, употребляя, правда, для этого другое слово, болѣе привычное деревенскимъ подлецамъ. А отъ безумства до самоубійства ─ дистанція отнюдь не огромнаго размѣра.
Лейтенантъ встрепенулся:
─ Разсказываютъ про японскихъ самураевъ: они совершаютъ самоубійства по самымъ пустяковымъ съ нашей, европейской точки зрѣнія, поводамъ. Многіе считаютъ это романтичнымъ и даже красивымъ!
Пантенъ зло сплюнулъ:
─ Этихъ бы романтиковъ отправлять на экскурсіи въ полицейскій моргъ!
─ А что Лонгренъ?
Пантенъ отхлебнулъ пива:
─ А что Лонгренъ? Тогда намъ крупно повезло, что папаша Лонгренъ былъ у насъ на суднѣ. Всё-таки, ближайшій и единственный родственникъ. Допрашивали его, нѣтъ ли кого-нибудь, кого онъ подозрѣваетъ въ насильственной смерти дочери, или къ кому онъ имѣетъ претензіи? Онъ тогда твердо сказалъ, что ни къ кому онъ претензій не имѣетъ. Но при этомъ такъ посмотрѣлъ на капитана, что у меня холодокъ по спинѣ пробѣжалъ.
─ А капитанъ?
─ Впалъ въ ступоръ. Его даже къ доктору возили. Тотъ ему успокаивающія лѣкарства далъ. Черезъ нѣсколько дней, вродѣ, оклемался, снова началъ курить. И смотрю: сидитъ, какъ прежде, въ дыму, а на губахъ, какъ прежде, улыбка играетъ!