Лейтенант Дегре – Царскосельские легенды. Орфография (страница 9)
Лейтенантъ матерно выругался и оглянулся на сосѣднюю компанію. Тамъ въ собственномъ шумѣ ничего не услышали.
─ И не я одинъ, видно, эту капитанскую улыбку примѣтилъ, ─ продолжилъ Пантенъ, ─ потому что однажды ночью капитанъ тоже пропалъ.
─ Какъ, и онъ пропалъ?!
─ Было это на стоянкѣ на рейдѣ Лисса. Капитанъ имѣлъ обыкновеніе по палубѣ ходить въ любое время, когда захочетъ. Я всегда боялся, что онъ спьяну за бортъ упадетъ, и всегда велѣлъ вахтеннымъ особо за тѣмъ приглядывать. И вотъ однажды ночью слышу плескъ за бортомъ. Тутъ что-то мнѣ въ сердцѣ укололо: дай, думаю, провѣрю. Капитана въ каютѣ нѣтъ. И на палубѣ нѣтъ. На вахтѣ Лонгренъ стоялъ. Спрашиваю его, не видалъ ли капитана? Онъ молчитъ. Сказалъ бы, что не видалъ, я бы и отсталъ отъ него, а онъ молчитъ! Спрашиваю его уже грозно: гдѣ капитанъ! А онъ только ощерился нехорошо и молчитъ. Я тревогу поднялъ, стали капитана искать: на суднѣ его нѣтъ. И за бортомъ уже ничего не видно. Короче говоря, черезъ два дня трупъ къ берегу прибило. Пріѣхали полицейскіе допросили Лонгрена, да сразу и забрали. Обвинили его въ убійствѣ. А онъ молчитъ и не думаетъ отпираться! Сущій подарокъ для прокурора! Тогда на него заодно еще и убійство Ассоль повѣсили. Тутъ онъ ротъ было раскрылъ, видно, хотѣлъ сказать, что въ этомъ-то ужъ никакъ не виноватъ, но такъ и закрылъ, ничего не сказавъ. Всё равно его слушать бы не стали. Потомъ судъ былъ, и приговорили нашего Лонгрена за двойное убійство къ каторгѣ на Сахалинѣ. Онъ сейчасъ ѣдетъ вмѣстѣ съ нами на нашемъ пароходѣ на арестантской палубѣ.
─ Не можетъ быть! Такое совпаденіе!
─ Я видѣлъ списки арестантовъ. Онъ тамъ есть въ спискахъ. Но когда ихъ принимали, я спеціально ходилъ, издали его высматривалъ, но такъ и не сумѣлъ его опознать: бороды теперь нѣтъ, и головы у всѣхъ арестантовъ теперь всѣ одинаковые, страшные, наполовину выбритые.
─ А какъ вы полагаете, это онъ убилъ капитана?
Пантенъ задумался, глядя въ даль и отхлебывая пиво, потомъ сказалъ:
─ Не знаю, сталкивалъ ли онъ его за бортъ или нѣтъ: нашъ капитанъ вполнѣ могъ спьяну и самъ свезнуться за бортъ. Но я твердо убѣжденъ, что онъ видѣлъ тонущаго! И помощи ему не оказалъ! Такъ что, въ конечномъ итогѣ, можно сказать, что убилъ!
─ Но въ смерти Ассоль онъ же не виноватъ?
─ Нѣтъ, виноватъ! Пантенъ стукнулъ кулакомъ по столу, такъ что кружки подскочили. Сидящіе рядомъ обернулись. Пѣвица продолжала исполнять куплетъ:
Пантенъ горячо и торопливо, сначала тихо, а потомъ всё громче и громче заговорилъ:
─ Мы всѣ виноваты, каждый по-своему. Нельзя терпѣть рядомъ съ собой пьянства! Нельзя терпѣть и лжи, гордо именующей себя романтизмомъ! Надо умѣть вовремя покидать людей, зараженныхъ этими пороками. «Къ чему умножать собой число грѣшниковъ?» ─ говоритъ принцъ Датскій, ─ «Богъ даетъ вамъ лицо, а вы дѣлаете себѣ другое. Вы пляшете, прыгаете, злословите, и будто всё по незнанію.» Нѣтъ, врете! Знаете вы всё, но упорствуете въ грѣхѣ, ибо грѣхъ привлекаетъ васъ красивой оберткой, которая именуется романтикой!
При послѣднихъ словахъ Пантенъ разволновался и такъ повысилъ голосъ, что на него стали оборачиваться сидящіе за сосѣдними столами. Лейтенантъ сдѣлалъ имъ успокаивающій жестъ. Онъ всталъ, поднялъ за плечи Пантена, и поспѣшилъ увести его прочь отъ веселой компаніи. Они вмѣстѣ прошлись вдоль борта парохода. Съ арестантской палубы вмѣстѣ со звономъ кандаловъ тоже донеслась пѣсня:
Пантенъ извинился и оставилъ лейтенанта въ одиночествѣ, сославшись на неотложныя служебныя обязанности. Лейтенантъ вернулся за свой столикъ въ буфетѣ перваго класса. Веселая компанія, чокаясь бокалами съ шампанскимъ и размахивая руками, хоромъ допевала послѣдній куплетъ всё прежней, въ несчетный разъ исполняемой, пѣсни:
Надъ Краснымъ моремъ вдалекѣ виднѣлась жемчужно-розовая дымка. Лейтенантъ всталъ, подошелъ къ лееру и рѣзкимъ движеніемъ зло выплеснулъ остатки пива изъ кружки за бортъ.
Въ вагонѣ перваго класса
Поѣздъ качало изъ стороны въ сторону и дергало на рельсахъ немилосердно. Этотъ перегонъ почему-то былъ хуже прочихъ. Мягкій плюшевый диванъ нѣсколько смягчалъ толчки: комфортъ перваго класса, котораго были лишены пассажиры зеленыхъ вагоновъ, а къ бортовой качкѣ лейтенантъ давно привыкъ. Хуже было другое. Вдобавокъ къ нестерпимой дневной августовской жарѣ въ купѣ расположился архіерей, распространявшій особенный кислый уксусный запахъ.
Архіерей молча сидѣлъ подъ бронзовой табличкой, строго-настрого запрещавшей куреніе, и не снисходилъ до общенія съ лейтенантомъ. Возможно, причиной непріязни было то, что при встрѣчѣ лейтенантъ проигнорировалъ протянутую ему для поцѣлуя руку. Осуждающій взглядъ, изрѣдка бросаемый изъ-подъ кустистыхъ бровей, словно говорилъ: «Нѣтъ, голубчикъ, ни по чину, ни по возрасту тебѣ не полагается ни ѣхать первымъ классомъ, ни общаться съ высокопоставленными особами!»
Хуже одиночества ─ только одиночество вдвоемъ. Чтеніе послѣдняго номера «Русской мысли» не помогало. Размякшія отъ жары мозги ворочались вяло. Хотѣлось раздѣться до исподняго и лишній разъ ополоснуться въ умывальникѣ, но подъ взглядомъ суроваго священнослужителя это стало совсѣмъ неудобно.
Когда же лейтенантъ уже въ сотый разъ припомнилъ, что Христосъ терпѣлъ и намъ велѣлъ, что русскій человѣкъ по своей природѣ терпѣливъ, а терпѣніе всё превозмогаетъ, и что претерпѣвшій же до конца спасется, и когда онъ уже покорно смирился со своей тяжкой участью до конца путешествія, неожиданно пришло спасеніе. Къ архіерею прибѣжали суетливые служки, ѣхавшіе, должно быть, гдѣ-нибудь въ третьемъ классѣ: «Подъѣзжаемъ, владыко, подъѣзжаемъ!»
На станціи Борки архіерей важно и торжественно покинулъ купе, бросивъ искоса прощальный кивокъ случайному попутчику.
«Благодарю Тя, Господи Боже мой, яко не отринулъ мя еси грѣшнаго!» ─ возликовалъ лейтенантъ.
─ Двадцать минутъ стоимъ, ваше благородіе, ─ сказалъ заглянувшій въ купе проводникъ.
Лейтенантъ вышелъ изъ вагона и энергично зашагалъ по низенькому перрону, разминая затекшія ноги и спину. Изъ степи и полей слышался оглушительный трескъ кузнечиковъ или цикадъ (лейтенантъ былъ несиленъ въ зоологіи), такой, что почти заглушалъ шипѣніе паровоза и людской гомонъ. Лейтенантъ съ одного взгляда оцѣнилъ рельефъ окружающей мѣстности, намѣтилъ возвышенности, удобныя для размѣщенія артиллеріи, рубежи для обороны, прикинулъ направленія возможныхъ атакъ кавалеріи… Сдѣлалъ онъ это по привычкѣ, усвоенной по совѣту великаго Наполеона: изучать на предметъ возможныхъ въ будущемъ военныхъ дѣйствій любую мѣстность, гдѣ даже случайно придется находиться. Тутъ же лейтенантъ самъ себѣ мысленно усмѣхнулся: ну какіе военныя дѣйствія возможны въ самомъ центрѣ Имперіи, откуда хоть три года скачи ─ никуда не доскачешь, гдѣ послѣдніе войны навсегда закончились два или три вѣка назадъ, гдѣ мирное житье поселянъ теперь надежно обезпечено арміей и флотомъ Имперіи, твердо охраняющими священные рубежи…
Со звонкомъ онъ прошелъ въ вагонъ и спросилъ проводника, какая слѣдующая станція. Тотъ отвѣтилъ:
─ Мерефа, ваше благородіе. Тамъ мало стоимъ. А потомъ уже сразу ─ Харьковъ.
Вернувшись въ купе, лейтенантъ долго и съ наслажденіемъ плескался тепловатой водой въ умывальникѣ. Потомъ сидѣлъ у распахнутаго окна въ разстегнутой сорочкѣ и съ наслажденіемъ ловилъ набѣгавшій воздушный потокъ, будучи увѣренъ, что ему никто не помѣшаетъ, по крайней мѣрѣ, до Харькова.
Однако уже на слѣдующей станціи онъ услышалъ, какъ проводникъ въ коридорѣ говоритъ кому-то угодливымъ тономъ: «Пожалте сюда, въ третье!»
Въ дверяхъ купе показался очень высокій ─ вершковъ десяти росту ─ господинъ среднихъ лѣтъ въ шляпѣ и въ лѣтнемъ костюмѣ съ какимъ-то щегольскимъ галстукомъ.
─ Здравствуйте, ─ сказалъ новый попутчикъ, мягко улыбнувшись, ─ надѣюсь, я васъ не стѣсню?
Голосъ у него былъ низковатый и очень пріятный. Лейтенантъ поднялся съ малиноваго плюшеваго дивана, оказавшись на два вершка выше своего визави:
─ Ни въ коей мѣрѣ.
Господинъ протянулъ руку:
─ Алехинъ…
─ Шмидтъ… Лейтенантъ Шмидтъ. Дмитрій Николаевичъ.
Они пожали другъ другу руки.
─ А васъ какъ по имени-отчеству?
Господинъ съ запинкой, словно какое-то на мгновеніе задумался, отвѣтилъ:
─ Павелъ Алексѣевичъ. Помѣщикъ.
Алехинъ закинулъ въ сѣтку свой небольшой саквояжъ, повѣсилъ на крючокъ шляпу, сѣлъ на диванъ и зачесалъ назадъ растрепавшіеся довольно длинные волосы, каштановые съ легкой рыжиной. Голубые глаза съ легкимъ прищуромъ съ неуловимой насмѣшливостью ожидающе смотрѣли на лейтенанта. Тотъ рѣшился прервать затянувшуюся паузу:
─ Вы изъ мѣстныхъ помѣщиковъ?
─ Нѣтъ, ─ улыбнулся господинъ, ─ я не изъ харьковскихъ, а изъ воронежскихъ Алехиныхъ. Такъ что, ради бога, не назовите меня случайно Алёхинымъ. У насъ это считается несмываемой обидой.