Лейтенант Дегре – Царскосельские легенды. Орфография (страница 5)
─ А потомъ кончилъ пить, потому что усталъ? ─ улыбнулся лейтенантъ.
─ Именно такъ. Его сильно мучило глубокое похмѣлье. Съ утра онъ былъ мраченъ, потомъ обкурился своей дряни, которую на голубомъ глазу всѣмъ называетъ «табакомъ». Въ глубокомысленномъ изумленіи онъ провелъ нѣсколько часовъ, которые, похоже, пролетѣли для него незамѣтно. Потомъ имъ овладѣлъ приступъ активности, и онъ отправился выдавать дурацкія распоряженія мнѣ и боцману. Именно тогда онъ и велѣлъ, среди прочаго, просмолить палубу. То былъ раздражителенъ, то пребывалъ въ черной меланхоліи. Въ общемъ, картина была уже привычная. Потомъ онъ удалился къ себѣ въ каюту. Я время отъ времени къ нѣму заглядывалъ. Онъ тамъ снова курилъ коноплю, трубка за трубкой, безъ перерыва, очевидно, наблюдая зеленыхъ чертей. Бесѣдовалъ съ невидимымъ собесѣдникомъ, проявляя при этомъ чудеса элоквенціи и остроумія. Потомъ фаза меланхоліи снова смѣнилась фазой возбужденія, и капитану нашему стукнуло въ голову отправиться на берегъ на рыбалку со своимъ всегдашнимъ собутыльникомъ-матросомъ.
Лейтенантъ неодобрительно замѣтилъ:
─ Пьянство капитана ─ это, конечно, плохо, но, когда капитанъ или офицеръ пьянствуетъ со своими матросами, это уже ни въ какіе ворота не лѣзетъ!
─ Поитъ онъ время отъ времени всю команду, но постоянно и для души, такъ сказать, пьянствуетъ, въ основномъ, съ этимъ. Того всѣ привыкли посылать за выпивкой со словами: «Лети-ка!». Отсюда и прозвище. Я разспросилъ его про то, что собственно произошло, и онъ мнѣ повѣдалъ занятную исторію. Впрочемъ, я кажется отнимаю своими исторіями ваше драгоцѣнное время?
Лейтенантъ улыбнулся:
─ Отнюдь! Вашихъ объясненій о странностяхъ вашего капитана мнѣ вполнѣ достаточно для служебныхъ надобностей, и я не собираюсь арестовывать выше судно. Но мнѣ самому любопытно, кто же эта дѣвушка, ради которой предприняты столь неимоверныя усилія. И я съ удовольствіемъ выслушалъ бы вашу исторію! Я вѣдь не сильно васъ задерживаю, вѣдь вѣтеръ, кажется, пока всё равно не благопріятствуетъ парусному путешествію? А у насъ на крейсерѣ, сами понимаете, мнѣ такъ не хватаетъ морской романтики!
Глава 3. Знакомство
Пантенъ съ лейтенантомъ вышли на палубу. Волны почти не качали шхуну. Вѣтеръ совсѣмъ стихъ, солнце припекало. Капитанъ продолжалъ спать подъ тентомъ. Надъ оркестромъ тоже натянули тентъ. Военные на постахъ снимали безкозырки и утирали потъ со стриженыхъ головъ. Матросы шхуны прятались въ тѣни парусовъ.
Лейтенантъ подозвалъ боцманмата, велѣлъ объявить своимъ матросамъ «вольно» и сказалъ, что самъ со старпомомъ еще долженъ внимательно изучить грузовые документы. Моряки обоихъ кораблей смѣшались, вмѣстѣ закурили и переговаривались о томъ, о семъ. На крейсеръ дали семафоръ, что досмотръ задерживается. Пантенъ пошептался съ Циммеромъ, тотъ кивнулъ, и двѣ скрипки заиграли мелодію русской пѣсни «Окрасился мѣсяцъ багрянцемъ». Военные моряки вмѣстѣ съ русскими изъ команды шхуны хоромъ запѣли:
Одного изъ поющихъ ─ босого проворнаго парня съ серьгой въ ухѣ ─ боцманъ подозвалъ къ себѣ и приказалъ идти въ каюту капитана. Вскорѣ тотъ, лихо и придурковато улыбаясь, предсталъ передъ Пантеномъ и лейтенантомъ и дышалъ на нихъ водочнымъ перегаромъ. Оба офицера уже разстегнули кители, сидѣли откинувшись на спинки стульевъ и держали въ рукахъ наполовину наполненные бокалы съ розовымъ виномъ.
─ Вотъ, Иванъ Францевичъ, прошу любить и жаловать матроса Летику ─ довѣреннаго амикошона нашего капитана, ─ сказалъ Пантенъ.
Лейтенантъ брезгливо поморщился:
─ Что же ты, братецъ, съ утра пьянъ на службѣ?
─ Никакъ нѣтъ, ваше благородіе, ни разу не пьянъ! Развѣ только маленько съ поправки. Вчера почти полные сутки выполнялъ личное заданіе капитана на берегу, нонче уставши, за что сегодня свободенъ отъ вахты.
─ Вотъ и разскажи-ка ты, Летика, его благородію о вашихъ съ капитаномъ приключеніяхъ за вчерашніе сутки, ─ велѣлъ Пантенъ.
Летика жуликовато и просительно улыбнулся:
─ Наши съ капитаномъ дѣла ─ это наши съ капитаномъ дѣла, Иванъ Яковлевичъ! Капитанъ велѣлъ о томъ до поры молчать, а Летика ─ могила! Но не откажите чарочку, просто чтобы горло промочить, и чтобы рѣчь гладко полилась, и я вамъ всё какъ есть разскажу.
Лейтенантъ перевелъ непріязненный взглядъ съ матроса на Пантена, тотъ въ отвѣтъ развелъ руками:
─ Ничего не могу подѣлать: креатура самаго капитана, приходится считаться!
Пантенъ всталъ и досталъ изъ рундука бутылку съ желтоватой настойкой и плеснулъ въ стопку:
─ На вотъ тебѣ имбирной, выпей за здоровьѣ капитана.
Лицо парня озарилось улыбкой:
─ Благодарствую, Иванъ Яковлевичъ! За здоровьѣ нашего капитана! ─ онъ лихо опрокинулъ въ себя стопку и дѣловымъ тономъ спросилъ:
─ Что именно желаете узнать, ваше благородіе?
─ Про дѣвушку, къ которой капитанъ ѣдетъ свататься. Кто она, и какъ произошло знакомство? Съ подробностями!
─ Значить такъ, докладываю съ подробностями, ваше благородіе! Ночью, значить, о восьми склянкахъ вызываетъ меня вахтенный и говоритъ, что капитану пришла блажь рыбку половить, и капитанъ желаетъ, чтобы я съ нимъ ѣхалъ. Спустили уже тузикъ (капитанъ его шлюпомъ обзываетъ), капитанъ уже тамъ меня ждетъ. И чтобы я взялъ всё, что обычно на рыбалкѣ надо бываетъ. Выдалъ мнѣ вахтенный изъ капитанскихъ запасовъ три бутылки имбирной, закуски, я покидалъ всё въ мѣшокъ. Удочки тоже взялъ, мало ли, вдругъ понадобятся. Спустился я въ тузикъ, уключины приладилъ, сѣлъ на веслахъ и спрашиваю капитана: «Куда грести?» А онъ самъ не знаетъ. Греби, говоритъ, въ открытое море! Мое дѣло маленькое, въ море ─ такъ въ море. Имбирная ─ она вѣдь и въ морѣ имбирная. Потомъ ему, видать, что-то въ голову стукнуло, и онъ приказалъ обратно къ берегу идти. Мое дѣло маленькое, къ берегу, такъ къ берегу. Пошли вдоль берега, до Каперны и дальше. Онъ сидитъ такой тихій-тихій, мечтаетъ о чёмъ-то. А я гребу.
─ Сколько же вы такъ шли? Только до Каперны отъ нашей стоянки было больше двухъ миль, ─ удивился Пантенъ.
─ Долго. Честно скажу, я уже сильно притомился. Одна мысль меня грѣла, что имбирной у насъ въ мѣшкѣ вдоволь, а капитанъ не жадный. Вдругъ капитанъ командуетъ мнѣ сушить весла, зажигаетъ фонарь и объявляетъ: «Здѣсь будемъ ловить рыбу!». Вышли мы на берегъ, тузикъ я привязалъ, костерокъ запалилъ на берегу. Выпили мы, поговорили о сравнительныхъ достоинствахъ хинной и имбирной водки. Онъ очень огорчался, что я хинной съ собой не взялъ. А разъ не взялъ, онъ говоритъ, то и лови, значить, теперь рыбу! Я и пошелъ ловить и поймалъ ажъ восемь муренъ и осетра!
─ Постой-ка, Летика, въ прошлый разъ ты, кажется, говорилъ о четырехъ муренахъ?
─ Запамятовали вы, Иванъ Яковлевичъ, богомъ клянусь, восемь муренъ поймалъ и саженнаго осетра!
─ Въ соленомъ морѣ осетра? Чудно! Гдѣ же твой осетръ? ─ прищурился лейтенантъ.
Матросъ замялся и замолчалъ.
─ Осетра придется урѣзать, ─ констатировалъ лейтенантъ, ─ а на что ты ловилъ? На какую приманку?
─ На червей.
─ А откуда у тебя ночью оказались черви? Накопалъ въ темнотѣ въ морскомъ пескѣ?
Матросъ молчалъ.
─ Докладывай дальше, ─ великодушно разрѣшилъ Пантенъ. ─ А что дѣлалъ капитанъ?
Матросъ облегченно продолжилъ:
─ Капитанъ уже былъ сильно навеселѣ. Попросту говоря, сильно пьянъ, а всё потому, что отъ закуски отказался. Я за нимъ приглядывалъ. Сначала онъ долго лежалъ на землѣ ─ ноги его уже не держали ─ и разговаривалъ самъ съ собой. Потомъ полѣзъ къ мѣшку, вытащилъ послѣднюю нашу бутылку и прикончилъ всё, что въ бутылкѣ оставалось. Потомъ началъ дурить: конопли накурился, взялъ у меня пойманную рыбу, смотритъ ей въ глаза и съ ней, какъ съ живой, разговариваетъ и разговариваетъ, а потомъ дуетъ дымомъ въ ейный открытый ротъ и смѣется! Накурилъ онъ рыбу, значить! Потомъ вижу, уронилъ онъ рыбу на землю и затихъ, заснулъ, значить. Потомъ, подъ утро уже, онъ проснулся, и вижу, онъ совсѣмъ не понимаетъ, гдѣ онъ сейчасъ и какъ сюда попалъ. Я же по опыту знаю: когда онъ такъ не соображаетъ, къ нѣму лучше не подходить! Тутъ всталъ онъ и пошелъ куда-то, а я потихоньку ─ за нимъ: думаю про себя, неровенъ часъ, свалится еще съ обрыва. И тутъ на полянѣ мы увидѣли дѣвушку, которая спала тамъ. Лежитъ прямо на голой землѣ, руки подъ голову подложила и спитъ. А капитанъ рядомъ на корточкахъ сидитъ, глаза на неё выпучилъ и улыбается. Долго-долго такъ сидѣлъ. Я ближе подошелъ, а онъ меня не видитъ и не слышитъ. Я уже ему кричу: «Капитанъ!». А онъ всё равно не слышитъ. Наконецъ снимаетъ онъ съ руки перстень и дѣвушкѣ на палецъ надѣваетъ. А перстень этотъ я знаю: онъ дорогой и старинный, фамильный, значить. А дѣвушка даже не проснулась. Тутъ капитанъ меня замѣтилъ и говоритъ: «А, это ты, Летика! Посмотри-ка на нее. Что, хороша?» А я ему отвѣчаю: «Такъ точно, капитанъ! Вылитое дивное художественное полотно „Спящая Діана, созерцаемая двумя фавнами“ кисти швейцарскаго художника Арнольда Беклина!»
─ Одна-ако, ты, братецъ, оказывается любитель романтической живописи! ─ протянулъ лейтенантъ, обмѣнявшись удивленными улыбками съ Пантеномъ. ─ Откуда тебѣ извѣстенъ Арнольдъ Беклинъ?
─ Дыкъ, ваше благородіе, ребята завсегда къ крышкамъ своихъ рундучковъ картинки съ голыми бабами лѣпятъ. Я для того же у одного и купилъ себѣ нѣмецкую открытку «Нимфа и Сатиръ», картина швейцарскаго художника Арнольда Беклина. Тамъ голая баба на землѣ лежитъ. А придачу ней онъ мнѣ отдалъ вторую открытку безплатно, вродѣ преміи за покупку: «Спящая Діана, созерцаемая двумя фавнами». Потому какъ баба тамъ лежитъ не голая, то никто эту открытку брать себѣ не хотѣлъ.