Лейла Аттар – Дорога солнца и тумана (страница 18)
Джек съехал с дороги и остановил машину. Через пару минут он встал рядом со мной и протянул мне бинокль.
– Видишь ту группу птиц? – Он подождал, пока я их нашла. У них была кремовая грудь, и они что-то клевали. – Это африканская большая дрофа. Самцы принадлежат к числу самых тяжелых летающих птиц. Теперь посмотри на то дерево. Высокое, с большим суком, торчащим вправо.
Он стоял за мной, прижавшись грудью к моей спине, и махал куда-то рукой. Другая его рука лежала на моем плече, теплая и тяжелая.
У меня ушло несколько минут на поиски того, что он хотел мне показать.
– Гепард, – сказала я.
Дикая кошка лежала на толстой ветке, закрыв глаза, и отгоняла хвостом кружившихся вокруг насекомых.
– Не гепард. Леопард. – Мы стояли так близко, что дыхание Джека шевелило мои волосы. – Их легко спутать, потому что у обоих есть пятна. У гепардов они широкие и черные, а от глаз тянутся черные линии. У леопардов пятна как розетки, группами. Еще леопарды крупнее и мускулистее. Они не созданы для быстрого бега, как гепарды, но компенсируют нехватку скорости своей силой и умением подкрадываться. Часто они утаскивают свою добычу на деревья, чтобы ее не съели другие хищники.
Я наблюдала, как дышал леопард, как вздымалось и опускалось его брюхо. Я представила себе, как он неслышно идет в высокой траве саванны, подкрадываясь к ничего не подозревающей добыче, как хватает ее своими мощными челюстями.
– Номер три из Большой Пятерки, – пробормотала я, зябко поежившись.
– Ты так и не согрелась? – спросил Джек.
– Все нормально, – ответила я, повернувшись к нему.
Солнце было прямо за его спиной, и его густые, непослушные волосы казались золотой гривой.
– Почему ты смеешься? – Джек заметил мою усмешку.
– Просто так. – Я оглянулась. – Иногда я веду странные беседы с сестрой.
– Это имеет какое-то отношение ко мне, да? – спросил он, словно мои разговоры с мертвой сестрой были совершенно нормальной вещью. Хотя, может, ему это тоже было знакомо.
– А ты так делаешь? – спросила я. – Ты разговариваешь с Лили?
– Я не могу. – Вокруг него снова выросла стена, словно я зашла слишком далеко и прикоснулась к чему-то личному, больному, что он не хотел никому показывать. – Я не могу… смотреть ей в лицо.
У меня сжалось сердце. Джек слишком терзался чувством вины, чтобы говорить с дочкой, вести даже воображаемый разговор. Потому что не смог, не успел добраться до нее. Потому что она погибла в одиночестве. Я хотела что-то сказать, но промолчала. В такой ситуации любые слова бесполезны.
– Если не можешь говорить, тогда просто слушай, – сказала я. – Может, когда-нибудь ты услышишь, что она говорит тебе.
Я протиснулась мимо него и села на свое место. Мы молча поехали дальше к рощице высоких деревьев с желтой корой. В густых кронах скакали с ветки на ветку зеленые мартышки и порхали птицы.
– Это лес Лерай, – сообщил Джек.
– Ой, Джек. Гляди! – Я сжала его руку и показала в тенистую чащу.
Массивный слон терся о дерево, его огромные бивни касались земли.
– Это старый самец. Большинство слонов в кратере – самцы, – сказал Джек. – Большие стада с молодняком редко спускаются сюда.
– Зачем он это делает? Трется о дерево?
– Наверно, чешется. Или счищает с кожи паразитов. – Он наклонился вперед и посмотрел в бинокль. – А может, он просто возбужден.
Он сказал это будничным тоном, и я рассмеялась.
– Ты заметил его член?
Джек покосился на меня.
– Как ты сказала, Родел Эмерсон?
– Я пошутила, – пробормотала я.
Он откинулся на спинку кресла и скрестил на груди руки.
– Ты сказала «член».
– Мо говорила, что мне надо к ней приехать, и она покажет мне слоновий член.
– В таком случае миссия выполнена. – Он нарисовал в воздухе воображаемую галочку и протянул мне бинокль. – Смотри. Не робей.
– Нет, спасибо. Мне не хочется смотреть на его… его член. – Я не сомневалась, что мои щеки стали цвета свеклы или вишни.
– Боже мой. Ты смутилась. Ты стала такого же цвета, как закат в Серенгети. – Джек засмеялся. Его широкая, от уха до уха улыбка была совершенно ослепительной.
– Может, поедем дальше? – Я вернула ему бинокль.
– Подожди, – сказал он, трогая с места машину. – Впереди мы увидим еще много членов.
Мои щеки снова стали нормального цвета, когда мы ехали через пестрый лес, но бурление в крови осталось – после того, как я увидела улыбку Джека.
Мы видели бабуинов, водяных козлов, других слонов, которые рвали ветки и запихивали их в пасть.
– Похоже, мы не увидим сегодня всю Большую Пятерку, – сказал Джек, когда мы приближались к дороге, ведущей наверх. – Носорогов нигде не видно.
– Четыре из пяти – совсем недурно, – ответила я, глядя вниз на кратер.
Цепочки автомобилей пересекали там равнину, взбивая облака пыли. Львиный прайд расположился в тени дерева, а на расстоянии броска камня от них масаи пасли скот. А еще в нескольких шагах новорожденный детеныш зебры на слабых ножках тыкался в брюхо матери. Туман рассеялся, и кратер был виден целиком до лесистых склонов. В небе плыли белые облачка, бросая вниз темные тени.
Интересно, останавливалась ли тут Мо, любовалась ли этим видом? Хотя она ушла из жизни, я, побывав тут, чувствовала сейчас себя ближе к ней. Сейчас мне казалось, что я коснулась ее души.
– Спасибо, – поблагодарила я Джека. – По-моему, я никогда в жизни не забуду нашу поездку.
Его голубые глаза задержались на мне долгое мгновение. У меня замерло сердце, и я не замечала ничего вокруг.
Ответил он не сразу, его голос прозвучал тихо, но проникновенно.
– Я тоже не забуду.
Утрата любимых обостряет ощущение хрупкости жизни – эпизодов, воспоминаний, музыки. Она пробуждает у тебя желание почувствовать все нелепые, смутные томления сердца. Ты хочешь постичь несыгранные ноты неисполненных симфоний. Возможно, поэтому мы с Джеком застыли в тот момент, глядя в глаза друг другу, затаив дыхание, и слушали что-то, что могли слышать только мы, что-то, жившее в мимолетном пространстве между «здравствуй» и «прощай». Мне хотелось запечатлеть в памяти волны от ветра на траве в кальдере и игру света на лице Джека.
Глава 9
Чем больше мы удалялись от кратера, тем сильнее менялся пейзаж. Высокие деревья постепенно исчезли, теперь мы ехали по продуваемому ветрами плато.
– Сейчас мы сделаем еще одну остановку, – сказал Джек, сворачивая в деревню, где жили масаи.
Все хижины были с тростниковыми крышами. Для защиты от диких животных, особенно от хищников, хижины окружало кольцо из колючих кустарников. Джек достал из багажника вещевой мешок и закинул его на плечо.
– Ты не ездишь налегке, правда? – сказала я, заглянув в багажник.
Там лежали запаски, кольца толстой веревки, таз, кастрюли, сковородки, другая посуда, переносная печка, канистры с бензином, водой, электрический провод, сетка от москитов, снаряжение для кемпинга, фонари, аптечка, керосиновая лампа, спички, консервы, кусачки, инструменты, какие-то гаджеты. И винтовка, вроде с оптическим прицелом.
– Я готов ко всему, когда выезжаю в заповедники.
– А что в мешке? – поинтересовалась я, шагая за ним по тропинке к деревне.
– Кофе с фермы, – ответил он. – Для отца Бахати. Он старейшина в деревне. Интересный мужик. Мудрый, упрямый, проницательный. В каких-то вопросах он консерватор, но невероятно прогрессивный в других. Восемь жен, двадцать девять детей.
– Серьезно? Так масаи полигамные?
– Да. У них положение мужчины в племени определяется, прежде всего, его храбростью, а затем количеством жен, детей и коров. У каждой жены обычно свой дом в той же бома, деревне. Деревня Бахати не такая традиционная, как другие деревни у масаи. Она считается туристическим объектом, и это означает, что сюда заезжают туристические группы, и туристы покупают сувениры, могут заходить в дома, фоткать жителей. Вот такая штука.
Навстречу нам вышла группа мужчин масаи. Они были одеты в ярко-красные и синие одежды, а их кожа была цвета коры акации. Они были ростом с Джека, не меньше шести футов, но узкотелые и жилистые, а их глаза казались желтыми – вероятно, от древесного дыма. Их волосы были заплетены в длинные косы и окрашены красной глиной, а вытянутые мочки ушей покрыты жемчужинами и орнаментами. При виде Джека масаи заметно расслабились, заулыбались.
– Джек Уорден! Вход бесплатный, – сказал один из масаи. – Это твоя подружка? Тоже не возьмем с нее денег.
–