Лейла Аттар – Дорога солнца и тумана (страница 17)
«Как тут красиво, Мо, – подумала я. – Я жалею, что не приехала к тебе, когда ты звала меня сюда. Пока ты еще была здесь».
– Вот, гляди. – Джек свернул с дороги и показал на что-то. Но я видела только заросли золотистой травы высотой по колено.
Потом трава словно расступилась, и появились львы; они шли прямо на нас, шевеля хвостами. Я глядела на них в зеркало заднего вида и затаила дыхание, когда они прошествовали мимо нас мощной поступью. Там было десять львов, включая двух самцов с густыми черными гривами. Их массивные подушечки лап беззвучно касались дороги, когда они проходили мимо нашей машины. Один львенок помчался куда-то, но мать догнала его, схватила зубами за загривок и не выпускала, даже когда догнала прайд. Малыш извивался в ее зубах и мяукал.
– Она не слишком почтительно обращается со звериным принцем, – засмеялась я, когда львы скрылись среди кустарников.
– Так было у нас с Гомой, когда я был маленьким, – сказал Джек, заводя машину. – Я всегда куда-то убегал, а она отлавливала меня.
– Что случилось с твоими родителями?
– Отец любил летать. Родители возвращались домой, и их двухместный самолет разбился. Мне тогда было семь лет. Гома на неделю заперлась у себя в комнате, а когда вышла, была такой же резкой и деловой, как всегда. Хотя я иногда думаю, что она держалась ради меня. Она не развалилась на куски, как я после гибели Лили, потому что не могла позволить себе такую роскошь.
«Она не винила себя в гибели сына, как винишь себя ты», – подумала я, но придержала язык.
– А твоего деда уже не было в живых?
– Он умер еще до моего рождения, но мне всегда казалось, будто я знал его. Вероятно, из-за историй, которые рассказывала мне Гома. Одно время я считал, что она все приукрашивает, но потом встречал знавших его людей, и они говорили примерно то же самое. Он был незаурядным человеком.
Мы проезжали мимо зебр и антилоп гну. Джек объяснил, что зебры питаются жесткими растениями, а антилопы предпочитают более нежные, поэтому они прекрасно уживаются. В больших стадах они более защищены от хищников, а полоски зебр сбивают с толку огромных кошек.
– Там, где мы видим черное и белое, лев видит только полосы из-за особенностей своего зрения. Если зебра стоит на месте среди волнистых линий травы, она совершенно невидима для льва.
Меня всегда привлекали мужчины с мозгами, а не только с мышцами. Джек превосходно подходил к этой категории, но сейчас я слушала его слова вполуха. Меня завораживал его голос. Джек говорил мало, но тут, на этой огромной равнине, он как будто открывался для меня. А его голос, превосходный тембр, превосходная высота звука, были восхитительными. По моей коже пробегала вибрация, словно от камертона, на загривке вставали дыбом волоски. Мне хотелось слушать его, слушать до бесконечности.
Возможно, Джек что-то почувствовал, потому что замолчал и посмотрел на меня. Прямо на меня. И в его взгляде уже не было утренней мягкости. Было что-то другое. Настолько другое, что у меня учащенно забилось сердце.
Существует негласное правило, как долго ты можешь глядеть вот так на другого человека. Об этом никто не говорит, но мы все это правило знаем. Мы бросаем быстрый взгляд на незнакомцев, обмениваемся доброжелательным взглядом со знакомыми, можем смотреть шутливо, покорно, страстно или с родительской заботой. Наши глаза всегда глядят по-разному, всегда что-то выражают. Они могут встретить чей-то взгляд прямо или нет; тысяча нюансов выражает наше состояние без слов. И вот теперь этот взгляд Джека. Что-то происходило между нами в центре этой древней кальдеры. Возможно, потому что мы, жившие прежде в совершенно разных мирах, не знали точно, как нам относиться друг к другу, – два человека, которых объединил горем, а не взаимным притяжением, некий солнечный и трагический день.
Мимо нас, изрыгая громкую музыку, протарахтел джип и оставил на ветровом стекле тонкую пленку пыли. Джек отвернулся и завел мотор.
– Уже съезжаются. Нам надо доехать до озера, пока там еще не так много народу. Озеро соленое, не так далеко отсюда, в центре кратера.
Я перевела дыхание и кивнула. Что-то потрескивало между нами, готовое вспыхнуть. Нам обоим это было не нужно, и мы сохраняли дистанцию и старались отвлечься.
Я разглядывала стада черных буйволов, эти флегматичные животные даже ухом не вели, когда мы проезжали мимо.
– Они входят в Большую Пятерку, – сказал Джек.
– В Большую Пятерку?
– Львы, леопарды, слоны, носороги и черные буйволы. Их называют Большой Пятеркой. Такой термин придумали охотники. Не из-за величины. Просто это самые свирепые и опасные животные, если их ранить. Сейчас ни одно сафари не считается полным без всей пятерки.
– Пока я видела только льва и буйвола. – В этот момент я затосковала по Мо – так сильно, что мне даже стало больно дышать. Я была так зациклена на своих задачах, что от меня ускользнули важные вещи. Теперь у меня появился собственный дом, но зато я уже никогда не побываю на сафари вместе с Мо.
– Слонов мы точно увидим, ближе к лесу, а вот леопарды обычно осторожные, ну а носорогов становится все меньше из-за браконьеров, – сказал Джек. – Очень ценится рог носорога, в основном из-за мифа о его целебных свойствах. Хотя, говоря по правде, можно с таким же успехом грызть собственные ногти – никакой разницы.
– Рог носорога. Части тела альбиноса. Ты когда-нибудь задумывался над тем, кто придумывает такие мифы и почему им так верят?
– Мы все жаждем чудес, Родел. Мы хотим проснуться богатыми. Или здоровыми. Или красивыми. Мы хотим, чтобы наши любимые оставались с нами, жили с нами, умирали вместе с нами. Мы хотим повышения по службе, хорошую работу, красивый дом. Вот мы и придумываем мифы, живем ими, верим в них. Пока не появляется что-то лучшее, что-то, что нас еще больше устраивает. Правда в том, что мы с тобой тоже создаем миф. О Схоластике и других детях. Мы думаем, что спасем их, если отвезем в Ванзу. Да, там они будут в большей безопасности, но это все равно ложь. Потому что они будут там отрезаны от остального мира. Потом им все равно придется уйти из школы, а мир так и останется миром. Возможно, они будут лучше подготовлены для жизни в нем, не так уязвимы, но все равно останутся мишенями.
– Я знаю. – Я проследила взглядом за плавным полетом птицы в ярком оперении и повернулась к Джеку. – Я знаю, что это не выход. Ничего не изменится, пока не исчезнут предрассудки насчет них. Но кто знает, когда это случится? У меня нет на это ответа, Джек, но иногда ложь во спасение – единственное, что держит нас на краю пропасти и не дает упасть. Мы лжем сами себе, чтобы жить дальше.
– Ложь во спасение, – повторил Джек. Он оторвал взгляд от дороги и перевел его на меня.
Внезапно мы перестали говорить о детях. Мы говорили о приятной лжи во спасение, которую могли сказать друг другу в этот момент. Мы могли обменяться телефонными номерами, пообещать друг другу не теряться, видеться иногда, поздравлять с днем рождения и праздниками, – просто чтобы позволить себе отведать то, что горячо и учащенно билось между нами. Это все равно что лизать леденцы с перцем чили. Жгуче, но все равно приятно. Может, именно такое обаяние чего-то бешеного и приятного и было нам нужно, чтобы снова вернуться к жизни. Вот только мы были не такими людьми. Мы были Джеком и Ро. И нам меньше всего было нужно соединиться, отведать друг друга и потом разбежаться.
Я отвернулась и посмотрела в окно. Мы приближались к озеру, похожему на мерцающий бриллиант в центре кратера.
– Розовое озеро? – спросила я.
– Посмотри внимательнее.
– Фламинго! – воскликнула я.
Берег обрамляли тысячи птиц с розовым оперением. Их змеевидные шеи размеренно погружались в воду, словно фламинго клевали собственное стройное отражение.
– Так тебе будет лучше видно. – Джек открыл крышу, чтобы я могла высунуть голову.
Когда мы подъехали ближе к берегу, фламинго рассыпались вокруг нас, словно розовые лепестки на ветру. Некоторые взлетели, расправив крылья и показав нам нижние красные перья.
Мое сердце наполнилось неожиданной радостью за Мо. Она видела это фантастические зрелище и не слушала мои лекции о том, что ей надо найти настоящую работу или снять настоящую квартиру. Она видела в своей жизни так много интересного, жила каждый день по собственным правилам, словно догадывалась, что ей нельзя зря тратить время. Ведь бывают же такие люди. Они слушают свой внутренний голос, пусть даже безумный и дикий, а мы этого не понимаем.
Я рассмеялась, когда фламинго стали танцевать вокруг меня, крякая, как гуси. Они были так близко, что я видела желтизну их глаз и кривые клювы. Небо сияло синевой, лишь над озером поднимались легкие облачка. Стало гораздо теплее, и моя кожа вбирала в себя солнце.
– Эй! – Я стукнула кулаком по крыше, радуясь ветру в моих волосах. – Прекрасный день! – крикнула я птицам.
Фламинго остались позади. Мы проезжали мимо заболоченных берегов, где в густой грязи ворочались гиппопотамы. Стая узкозадых гиен кружилась возле трупа убитого животного. Они огрызались на подбиравшихся к ним шакалов. В воздухе летали хищные птицы и марабу, они тоже были не прочь полакомиться падалью. Два серых журавля наблюдали, как несколько агрессивных буйволов гоняли льва вокруг водопоя.