Лея Вестова – Развод. Зеркало не лжёт (страница 5)

— Вернусь.

— Точно?

— Дима. — Я отложила карандаш, повернулась к нему. — Послушай меня. Через три недели будет суд. После суда я заберу тебя. Насовсем. Ты будешь жить со мной, в настоящем доме. У тебя будет своя комната с обоями, на которых нарисованы космические корабли. И ночник в форме луны. И полка для книжек, много книжек, мы будем читать их каждый вечер перед сном.

Он слушал, не шевелясь. Даже дышать, кажется, перестал.

— И я буду рядом, — продолжала я. — Каждый день. Утром, когда проснёшься. Вечером, когда будешь засыпать. Всегда. Понимаешь?

Он молчал. Смотрел на меня своими серыми, слишком взрослыми глазами.

— А дядя Рома?

Я запнулась на секунду, не больше, но он заметил. Он всегда всё замечал.

— Он тоже будет там, — сказала я осторожно. — Но я.… я буду рядом. Что бы ни случилось.

Несколько долгих секунд он изучал моё лицо. Искал что-то, может, ложь, может, неуверенность. Не нашёл.

И вдруг придвинулся ко мне и уткнулся головой в моё плечо. Просто так, без слов, без объяснений. Маленькое тёплое тело, острые лопатки под тонкой футболкой, сердце, которое колотилось быстро-быстро, как у птенца.

Я осторожно его обняла, боясь спугнуть.

— Я заберу тебя, — прошептала в его макушку. — Обещаю.

Он ничего не сказал. Просто сидел, прижавшись ко мне, и я чувствовала, как постепенно расслабляются его плечи, отпускает напряжение, которое он нёс в себе всё это время.

Мой мальчик. Скоро мой по-настоящему. Три недели. Я выдержу всё.

Глава 4

Из детского дома я выехала в начале четвёртого. До встречи с Леной оставалось почти два часа, и я не хотела ехать домой: там Рома, там вопросы, там притворство. Вместо этого я припарковалась на набережной, недалеко от Стрелки, и вышла из машины.

Дождь к тому времени перестал, но небо оставалось низким, серым, налитым влагой. Ветер с Невы пах водой и железом, трепал волосы, забирался под воротник. Я стояла у парапета и смотрела на тёмную, маслянистую воду, в которой отражались огни мостов и зданий на том берегу.

Город, который я любила. Город, в котором выросла, в котором похоронила маму и папу, в котором встретила Рому, в котором построила свою жизнь. Сейчас он казался чужим или это я стала чужой в нём, непонятно.

Я купила кофе в ларьке неподалёку и вернулась на набережную. Села на мокрую скамейку под фонарём, грея руки о бумажный стаканчик. Кофе был так себе жидкий, перегретый, с привкусом картона. Но мне было всё равно. Я пила его маленькими глотками и думала.

Три дня назад я была... кем? Счастливой женщиной? Нет, наверное, не счастливой, но уверенной. Уверенной в своём браке, в своём муже, в своей жизни. У меня был план: усыновить Диму, стать матерью, наконец-то заполнить ту пустоту, которая зияла внутри столько лет. А Рома... Рома был частью этого плана. Не главной, если честно, но частью. Рамкой для картины. Фоном для истории.

Когда мы перестали быть главными друг для друга? Когда наш брак превратился в привычку, в совместное проживание двух людей, которые когда-то любили друг друга, а теперь просто... рядом?

Я не знала. Может, это случилось давно, а я не заметила. Может, я не хотела замечать.

Кофе остыл, но я всё равно допила его до конца. Выбросила стаканчик в урну, посмотрела на часы. Ещё сорок минут до встречи с Леной.

Я достала телефон, открыла фотографию. Три слова на запотевшем зеркале, кривые, неровные. Кто ты, кто это написал? Что хотел? Помочь мне или уничтожить? Месть? Сострадание? Жестокая правда, которую я должна была узнать?

Или просто ложь, призванная разрушить то, что ещё осталось?

Я убрала телефон и пошла к машине. Скоро всё станет ясно. Так или иначе.

Кафе на Васильевском называлось «Угол», и это было точное описание. Крошечный подвальчик в старом доходном доме, лестница вниз по стёртым ступеням, низкий потолок с кирпичной кладкой, десять столиков, из которых заняты были три. Пахло кофе, корицей и чем-то сдобным, может, круассанами, может, булочками. Тихая, еле слышная музыка, как воспоминание о другой жизни.

Лена сидела за столиком в самом дальнем углу, спиной к стене. Она всегда так садилась, привычка, въевшаяся за последние два года. «Хочу видеть, кто входит», — объяснила она однажды. Паранойя разведённой женщины. А может, просто здравый смысл.

Она увидела меня сразу, подняла руку, помахала. Я пробралась между столиками и села напротив.

— Господи, Дашка. — Она смотрела на меня, наклонив голову. — На тебе лица нет.

— Привет тебе тоже.

— Кофе? Что-нибудь покрепче?

— Кофе. Мне ещё за руль.

Она подозвала официантку, заказала два латте и тарелку каких-то пирожных. Потом повернулась ко мне, положила руки на стол и сказала:

— Рассказывай. Всё.

И я рассказала.

Не так, как планировала. Сухо, по пунктам, как доклад на совещании. Слова посыпались сами собой, перебивая друг друга, путаясь и возвращаясь. Вечеринка, сок на платье, душ, надпись. Три дня притворства. Звонок в банк. Враньё про встречу. Генка и его машина. Дима, его вопрос «а вы вернётесь?». Страх, что всё сорвётся. Страх, что узнаю правду. Страх, что правда окажется хуже, чем я думаю.

Лена слушала, не перебивая. Только иногда кивала или сжимала губы в тонкую линию. Когда я закончила, она долго молчала, помешивая ложечкой свой кофе.

— Ну и сука, — сказала она наконец.

— Он или она?

— Оба. — Лена отпила кофе, поморщилась. — Хотя знаешь... может, она тебе услугу оказала. Та, которая написала. Лучше знать, чем...

— Чем что?

— Чем прожить ещё десять лет с человеком, который тебя обманывает. Я прожила два. Два года не знала, что мой муж трахает свою секретаршу каждый вторник и четверг, пока я думаю, что он на йоге.

— Он говорил, что ходит на йогу?

— Представь себе. Йога, здоровый образ жизни, никакого алкоголя по будням. А на самом деле — номер в гостинице на Лиговке и девочка, которая годилась ему в дочери.

Она говорила об этом спокойно, почти равнодушно, как о чём-то, что случилось не с ней, а с персонажем книги. Но я видела, как дрогнул уголок её рта, как на секунду потемнели глаза.

— Лен, я не знаю, правда ли это, — сказала я. — Может, кто-то хочет нас поссорить. Может, это чья-то месть, провокация...

— Может, — согласилась она. — Но ты же сама не веришь, правда?

Я молчала. За соседним столиком пожилая пара пила чай и тихо переговаривалась, слов не разобрать, только интонации, мягкие и тёплые. Они были вместе, наверное, лет сорок, и всё ещё разговаривали, всё ещё смотрели друг на друга. Как это прожить с человеком сорок лет и не разочароваться?

— Я не знаю, во что верить, — сказала я наконец. — Раньше поверила бы ему безоговорочно. А теперь... теперь всё как в тумане. Смотрю на него и не понимаю — кто он? Муж, которого я знаю двенадцать лет, или незнакомец, который всё это время притворялся?

— Это самое поганое, — кивнула Лена. — Не сама измена даже. А это ощущение, что ты не знаешь человека. Что всё было ложью. Каждое «люблю», каждый поцелуй, каждая ночь… вспоминаешь и думаешь: а в этот момент он уже с ней был? А в этот? А когда мы летали в Барселону на годовщину, он ей писал из туалета в аэропорту?

Она махнула рукой, как будто отгоняя мысли.

— Ладно. Прошлое — прошлое. Давай о твоём будущем. Тебе нужен детектив.

— Я знаю.

— Настоящий, а не эти клоуны из интернета, которые берут деньги и присылают фотки чужих жён. У меня есть контакт. Марк Северов, бывший следователь. Неприятный тип — хмурый, резкий, говорит в лоб, — но дело своё знает. Он за неделю раскопал всё про моего бывшего. С кем, где, сколько раз. Даты, адреса, чеки из ресторанов. Даже переписку как-то достал, до сих пор не знаю как.

Она продиктовала номер, я записала в телефон.

— Он дорого берёт?

— Прилично. Но ты можешь себе позволить.

— Лен, — сказала я, — а ты как справилась? Когда узнала?

Она откинулась на спинку стула, посмотрела в потолок.

— Никак. Первую неделю пила. Серьёзно — бутылка вина в день, иногда полторы. Потом лежала пластом, смотрела в потолок и думала, как я могла быть такой дурой. Потом взяла себя в руки. Позвонила Северову. Дождалась доказательств. Подала на развод.

— И тебе стало легче?

— Нет. Но стало понятнее. Понимаешь, неизвестность — это хуже всего. Когда не знаешь наверняка крыша едет от догадок. А когда знаешь, можно злиться, плакать, ненавидеть, но хотя бы стоишь на твёрдой земле.

Она потянулась через стол, накрыла мою руку своей.