Лея Вестова – Развод. Зеркало не лжёт (страница 4)

Охранник на вахте — грузный мужчина с усами и добрыми глазами — кивнул мне как старой знакомой.

— К Шестакову?

— Да.

— Ждёт вас. С утра спрашивал, приедете ли.

Что-то сжалось в груди. Ждёт. Спрашивал.

— Сейчас приведут, — добавил охранник. — Проходите.

Комната для свиданий была маленькой и до боли знакомой. Двадцать шесть воскресений я провела здесь, на этом продавленном диване, за этим столиком с царапиной в форме буквы «Г». Линолеум на полу протёрся до белёсых проплешин в тех местах, где чаще всего ходили. Стены украшали детские, яркие, наивные рисунки, полные солнца и цветов, которых так не хватало в этих стенах. Занавески с жёлтыми утятами выцвели от времени, но всё равно старались быть весёлыми.

Я села на диван и стала ждать. За окном шумел дождь, и этот звук странно успокаивал, как будто весь мир притих, замер, оставив нам с Димой это маленькое пространство, где ничто не могло нам помешать.

Дверь открылась.

Он стоял на пороге: маленький, худой, в застиранной футболке, которая была ему велика. Стрижка под машинку, острые локти, торчащие из коротких рукавов, настороженный взгляд исподлобья. Он всегда так смотрел в первые секунды — проверял, убеждался, узнавал. Как зверёк, который выглядывает из норы и принюхивается: друг или враг? Можно выйти или лучше спрятаться?

Воспитательница за его спиной улыбнулась мне и тихо прикрыла дверь.

Мы смотрели друг на друга. Он не двигался. Я тоже. Так было каждый раз — маленький ритуал, который мы выработали за эти месяцы. Я не бросалась к нему, не сюсюкала, не пыталась обнять. Ждала, пока он сам решит. Пока он сам сделает шаг.

— Привет, Дима.

— Привет.

Голос тихий, осторожный. Он переступил с ноги на ногу, глянул на книжку в моих руках.

— Это Незнайка?

— Да. Ты же просил.

Он кивнул. И пошёл ко мне медленно, словно пробуя пол на прочность. Как будто боялся, что я исчезну, растаю, если он подойдёт слишком быстро.

Сел рядом. Не прижимаясь, но близко так, что я чувствовала тепло его худенького тела. Протянул руку к книжке, провёл пальцем по обложке: по нарисованному Незнайке в огромной шляпе, по ярким буквам названия.

— Красивая, — сказал он.

— Почитаем?

Кивок. Я открыла книгу, и он тут же придвинулся ещё ближе, заглядывая в страницы. От него пахло казённым мылом и чем-то ещё детским, тёплым, тем самым запахом, который бывает только у детей.

Я начала читать. Про коротышек из Цветочного города, про Незнайку, который вечно попадал в истории, про его друзей: Знайку, Винтика и Шпунтика, доктора Пилюлькина. Голос звучал ровно, привычно, я читала много, каждое воскресенье, и уже знала, какие места он любит, где нужно сделать паузу, где изобразить смешной голос, чтобы он улыбнулся.

Дима слушал, уставившись на картинки. Иногда его губы беззвучно шевелились, он повторял за мной слова, запоминал. Иногда хмурился, когда Незнайка делал что-то глупое. Иногда улыбался краешком губ, едва заметно.

— А почему он такой? — спросил вдруг, перебивая меня.

— Какой?

— Ну... глупый. Всё время врёт, хвастается. Никто его не любит.

— Почему не любят? Любят. Просто сердятся иногда.

— А зачем он тогда врёт? Если его и так любят?

Я отложила книгу. Он смотрел на меня серьёзно, требовательно и ждал ответа. Настоящего ответа, не отмашки.

— Может, он боится, — сказала я медленно. — Что если скажет правду его разлюбят. Что он недостаточно хороший такой, какой есть. Вот и придумывает, приукрашивает. Хочет казаться лучше.

Дима обдумывал это, наморщив лоб.

— А потом он исправится?

— Исправится. Не сразу, но исправится.

— Откуда ты знаешь?

— Читала раньше. Когда была маленькая, как ты.

— И тебе понравилось?

— Очень.

Он снова посмотрел на книжку. Провёл пальцем по Незнайке, по его огромной шляпе.

— А тебе кто читал? Мама?

Вопрос ударил неожиданно, как камень в стекло. Я на секунду замерла, собираясь с мыслями.

— Да, — сказала я. — Мама. А потом, когда мамы не стало папа.

— А куда делась мама?

— Умерла. Мне было пять лет.

Он поднял на меня глаза. В них было что-то новое — не любопытство, не жалость. Узнавание.

— Мне тоже пять, — сказал он тихо.

— Я знаю.

— И у меня тоже нет мамы.

— Я знаю, Дима.

Мы помолчали. Дождь за окном стал сильнее, капли барабанили по стеклу, стекали извилистыми дорожками. Где-то в глубине здания смеялись дети, кто-то крикнул «моя очередь!» — обычные звуки обычного воскресенья.

— А ты будешь моей мамой? — спросил он, не глядя на меня. — Когда заберёшь?

Сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

— Буду, — сказала я. — Если ты захочешь.

— Я подумаю.

Это было так серьёзно, так по-взрослому: «я подумаю», что я едва не рассмеялась. И едва не заплакала. Пятилетний мальчик, который не бросается в объятия, не кричит «да, хочу, забери меня!», а думает, взвешивает, принимает решение.

Чему тебя научила жизнь, маленький мой. Чему научили эти стены, эти пять лет ожидания.

— Давай дальше читать, — сказал он, пододвигая книжку. — Там же ещё много.

Мы читали ещё полчаса, пока не дошли до конца главы. Потом рисовали: он ракету с иллюминаторами и огненным хвостом, я звёзды и планеты вокруг неё. Его ракета летела вверх, к самому краю листа, туда, где заканчивалась бумага и начиналось что-то другое.

— А на ракете можно улететь далеко-далеко? — спросил он, раскрашивая пламя оранжевым.

— Можно. До луны, до Марса. До других галактик, если очень постараться.

— А обратно можно вернуться?

— Можно. Космонавты всегда возвращаются.

Он поднял голову и посмотрел мне в глаза. Прямо, без хитрости, без защиты.

— А ты вернёшься? В следующее воскресенье?

Этот вопрос. Каждый раз этот вопрос. Двадцать шесть раз я слышала его, и каждый раз он бил в одно и то же место — туда, где болит сильнее всего.