Лэй Энстазия – Нейропаракосм – Мягсон Петелькин помнит (страница 4)

Она была маленькая – размером с ладошку ребёнка, но достаточно широкая, чтобы мир рядом перестал дышать.

Поверхность не блестела – она не отражала.

Понимаете?

Мир Нейропаракосма всегда отражал эмоции.

Даже тень грусти давала оттенок, даже счастье оставляло лёгкую вибрацию.

А тут – ничего.

Пусто.

Гладко.

Тихо.

Как будто там умерло чувство.

Тогда я впервые испытал то странное состояние, которое сейчас узнаю быстрее собственных мыслей: дереализацию.

Мир был передо мной – но будто не мой.

Я смотрел на эту ровную область и не понимал, где заканчивается она, а где начинаюсь я.

И начинается ли вообще.

Когда я попытался коснуться её лапой, Ласковолокно вокруг меня вздрогнуло.

Не от моего движения – от страха.

Мир предупреждал, как живое тело предупреждает болью.

Ворс вокруг погас, сцепился, будто пытаясь удержать меня от шага вперёд.

Но я всё равно коснулся.

Я всегда тянулся к тому, чего не понимал.

Может быть, поэтому Брит выбрал меня потом как цель – мягкость тянется к ровному, чтобы понять, а ровное тянется к мягкости, чтобы уничтожить.

Когда я дотронулся, моё отражение исчезло.

На гладкой поверхности не было меня.

Совсем.

Не привычное, слегка кривое отражение моего рваного бока.

Не сияние шва.

Не незастёгнутая пуговица.

Ничего.

И в тот момент я впервые почувствовал деперсонализацию – точку, где «я» исчезает, оставляя только оболочку.

Как будто ровность забрала у меня право существовать в границах собственного тела.

Потом стали появляться другие такие области – сначала редкие, точечные, а потом всё шире, длиннее.

Я видел их на склонах холмов, где раньше цвет эмоций переливался от сомнения к мягкости.

Я видел их в долинах, где обычно собирался тёплый ворс заботы.

И с каждым днём они были всё больше.

Я начал замечать, что они растут в определённом направлении – будто кто-то проводит расчёску из будущего, распрямляя всё живое.

Тогда я не понимал, что это и есть след Гладкостригов – летающих резчиков неровности, машинных прислужников, которых Брит отправлял впереди себя, чтобы подготовить мир под свою стерильность .

Но я чувствовал их присутствие.

Не видел – чувствовал.

В груди появлялась дрожь, как в шве, когда он вот-вот лопнет.

Мир будто пытался сказать мне: «Смотри. Это только начало.»

Я помню один вечер отчётливо – слишком отчётливо, чтобы это было воспоминание.

Возможно, это был сон.

Возможно – флэшбек.

Возможно – я и сейчас рассказываю о нём не из прошлого, а из той части себя, что всё ещё там, на краю ровной трещины.

Я сидел на холме и смотрел вниз.

Нейропаракосм обычно переливался, но в этот раз цвета словно спорили друг с другом, не решаясь, кому из них исчезнуть первым.

А потом тишина.

И посреди долины – огромный овальный разрез, идеально ровный.

Он не разрушал мир – это было бы честно.

Он исправлял.

Обновлял.

Перешивал ткань мира, будто она – ошибка, незастроченный материал, которому не положено иметь ворс.

Я смотрел – и у меня внутри что-то дрожало в ответ.

То ли страх.

То ли зов.

То ли предчувствие, что этот разрез имеет ко мне отношение.

Позже я узнал имя.

Брит.

Опасный Брит.

Лезвие, которое хочет исправить саму эмоцию как дефект.

Тогда он только приближался – невидимый, но уже меняющий мир.

И меня тоже.

И если честно, иногда я думаю: может быть, он начал перепрошивать меня не в плену, а здесь – в тот самый первый день, когда я посмотрел в ровную область и не увидел в ней себя.

С того мгновения мир стал дрожать.

И вместе с ним – я.