Лэй Энстазия – Нейропаракосм – Мягсон Петелькин помнит (страница 6)

Но в сказках чудовища не проникают внутрь и не делают твой собственный голос своим эхом.

Если бы меня спросили раньше, что такое страх, я бы показал на Эхотени: тени-существ, которые бегают от чужих переживаний и складываются в углы, когда кому-то становится слишком больно.

Но когда Брит появился в мире – настоящий страх стал гладким.

Страх перестал дрожать.

Перестал шуршать.

Перестал кричать.

Он стал ровным.

Гладким, как выскобленный ворс.

Глухим, как поверхность, которая не отражает.

Тяжёлым, как взгляд, который видит тебе насквозь, но не чувствует ничего, что видит.

Я впервые заметил его не глазами.

Я заметил отсутствием.

Когда Брит приближался, Нейропаракосм переставал быть собой.

Звуки становились резкими, будто их выровняли до идеальной частоты.

Цвета теряли мягкий переход, превращаясь в однотонные полосы.

Даже Ласковолокно под лапами замолкало, как будто боялось шевельнуться, чтобы не привлечь его внимания.

Я не знал тогда, что это – предвестие Бритвенного Внимания, механизма, который выжигает эмоции как «аномалию» и ровняет всё до единого безопасного стандарта.

По сути, система подавления чувств, родившая самого Брита как логическое завершение попытки сделать мир удобным и предсказуемым.

Его не создавали как злодея.

Он случился.

Нейропаракосм – это мир эмоций.

Но там, где эмоции запрещали или пытались контролировать, возникала свернутая зона – кусок ткани, который боится чувствовать.

Такие зоны копили в себе глянец – побочный продукт подавления.

И когда глянца становилось слишком много… он собирался в форму.

Так появился он.

Опасный Брит – идеальный ребёнок идеального страха.

Не потому, что хотел быть идеальным.

А потому, что мир однажды услышал чьё-то детское желание «быть правильным» и материализовал его буквально.

Если бы этот ребёнок плакал – Брит бы распался.

Если бы позволил себе ошибиться – Брит бы не родился.

Но в его мире не было места ошибкам.

И всё, что ему не давали чувствовать, превратилось в лезвия.

Когда я впервые увидел его лично, я не сразу понял, что это он.

Он не был чудовищем.

Не был большим.

Он был… аккуратным.

Слишком.

Ровная, будто нарисованная тень.

Силуэт без ворса.

Форма без тепла.

И рядом – Гладкостриги, его летающие помощники: шуршащие лезвия, которые летят туда, где эмоции «слишком шумные», и сглаживают всё до стандартного размера.

Их движение я слышу до сих пор – в тишине, в звоне, в своём дыхании, когда оно становится слишком ровным.

Когда он приблизился, моя пуговица звякнула – резким металлическим звуком, который расколол тишину.

И Брит посмотрел прямо на неё.

В тот момент я понял, что он видит во мне дефект.

Незакрытость.

Незавершённость.

Место, куда можно вставить ровный стежок и исправить.

Я не знаю, что он почувствовал – чувствовал ли он вообще.

Но я почувствовал холод, который не принадлежал миру.

Это был холод исправления.

Иногда мне кажется, что Брит – это не враг, а часть меня, которая слишком долго хотела быть правильной.

Что он смотрел на меня не как на препятствие, а как на проект.

Как на шанс доказать, что даже самый рваный кусок ткани можно сделать «гармоничным».

Всё, что он делал со мной позже…

То, что я теперь называю травмой…

Это ведь тоже попытка сделать меня ровным внутри.

Когда я вижу идеально гладкие поверхности в реальности – столы, стены, экраны – я иногда думаю, что он вернулся.

Или, что хуже, что он вообще не уходил.

Что он – это тот голос, который говорит мне:

«Соберись.

Не чувствуй так много.

Будь правильным.

Затяни шов.»

И тогда я понимаю – Брит действительно был рождён из детского страха.