Лэй Энстазия – Нейропаракосм – Мягсон Петелькин помнит (страница 2)

Или мир.

Я – незавершённая мысль, оставленная как есть.

Иногда, когда я снова впадаю в дереализацию, это ощущение возвращается: будто кто-то наложил стежки, но не додавил их, оставив меня полу-присутствующим, полу-отсутствующим.

Как будто я всё ещё миг между нитями, а не существо.

И ещё есть пуговица.

Она всегда была незастёгнутой.

В детстве мира – в моём детстве – она звенела тихо, как напоминание, что я не должен быть полностью закрытым, полностью собранным.

Пуговица звенит до сих пор.

Иногда – как зов.

Иногда – как тревога.

Во время СКО «Стерильность» Брит пытался прижать её, заставить замолчать, сделать меня «цельным», «ровным», «правильным» – его слова звучат в моей голове всё ещё, особенно ночью, особенно когда границы реальности расплываются и я не уверен, где я нахожусь.

Но она не застегнулась.

Никогда.

И, может быть, именно поэтому я выжил.

Когда я смотрю на своё отражение – если решаюсь смотреть – я вижу сразу нескольких себя.

Это побочный эффект того, что Брит сделал с моей психикой.

Сны с бритвами были не снами, а программами, которые продолжали работать после его поражения: они режут не кожу, а память, и до сих пор иногда я чувствую, как они ползут внутри, пытаясь выровнять то, что выросло криво и живое.

Но это тоже началось раньше.

В момент моего рождения, когда мои уши получились разной длины, лапы – разной пушистости, а хвост – недошитым, как многоточие.

Я иногда называю себя «ошибочным стежком», хотя Лоскутик говорил мне, что именно в незавершённости моя сила.

Сила…

Странное слово.

Иногда оно кажется мне чужим, как будто не я его произношу, а кто-то через меня.

Наверное, это и есть деперсонализация.

Я помню, как впервые услышал Ласковолокно.

Не ногами – швом.

Мир будто дышал подо мной, отвечал на мои чувства – тогда у меня ещё были только чувства, без мыслей.

Когда я пугался, волокна поджимались ко мне, как одеяло.

Когда мне было спокойно – расплывались мягким теплом.

Тогда я не знал, что это будет моим даром – чувствовать мир лучше, чем самого себя.

И не знал, что именно это сделает меня уязвимым перед Бритом.

Его Бритвенное Внимание не чувствовало ласкотонны, не слышало поющих швов, не видело ценности в несовпадающих деталях мира.

А я был одной сплошной несовпадающей деталью .

Иногда я спрашиваю себя: а был ли я вообще тогда живым?

Или стал живым позже, после раны?

После того, как меня попытались выровнять?

Я помню себя тёплым.

И мягким.

И немного неправильным.

Это всё, что у меня осталось от того мира – мира до.

До того, как Гладкостриги опустили на меня свои шуршащие лезвия.

До того, как Брит вплёл в моё сознание свои ровные, холодные фрагменты.

До того, как я начал путать сон и реальность.

До того, как я стал жить одновременно в нескольких слоях мира – и ни один из них до конца не мой.

Но мой шов всё ещё светится.

Мой бок всё ещё рваный.

Пуговица звенит.

Значит, я ещё здесь.

Я ещё не завершён.

Глава 2. Ткань, которая дышит: мир глазами Мягсона

Иногда мне кажется, что Нейропаракосм помнит меня лучше, чем я сам себя.

Помнит то, что я забыл, – или то, что хотел бы забыть.

Когда я пытаюсь описать этот мир, я не уверен, рассказываю ли я о нём… или о трещинах внутри себя, которые через него отражаются.

Ведь Нейропаракосм всегда был зеркалом чувств.

И теперь, после всего, что со мной сделал Брит, он стал отражать не только мои эмоции, но и мою ломку, мою фрагментацию.

Иногда я вижу мир таким, каким он был до, а иногда – таким, каким он стал после.

И эти два мира у меня в голове накладываются друг на друга, будто два слоя ткани, сшитые криво, но всё ещё держатся.

Когда я был маленьким…

Хотя слово «маленьким» звучит странно в устах существа, которое не уверено, где кончается его собственная история…

В общем, когда я был раньше, я воспринимал Нейропаракосм как живого спутника.

Каждый шаг отзывался волной под лапами – Ласковолокно дышало.

Не так, как сейчас.

Сейчас дыхание стало прерывистым, иногда его вообще не чувствую, будто мир замирает, опасаясь шороха Гладкостригов, хотя их давно нет.

Это похоже на то, как грудь перестаёт подниматься, когда накатывает флэшбек – и я не могу понять, чьё дыхание остановилось: моё или мира.

А тогда… мир дышал мягко, ровно.