Лэй Энстазия – Нейропаракосм – Мягсон Петелькин помнит (страница 1)

Лэй Энстазия

Нейропаракосм – Мягсон Петелькин помнит

Пролог

Нейропаракосм начинается не горизонтом и не небом – он начинается ощущением, которое возникает раньше взгляда.

Здесь пространство не существует само по себе: оно реагирует, слушает, отвечает.

Мир соткан из материи, чья основа – эмпатия, а форма – внимание.

И первое, что чувствует любой, кто ступает в этот мягкий космос, – это Ласковолокно, первичная ткань присутствия, живая поверхность мира, откликающаяся на каждое движение души.

Когда в Нейропаракосме спокойно, Ласковолокно теплеет, расправляя свои нежные волокна; когда тревожатся – сжимается, стараясь стать ближе, будто уменьшить расстояние между миром и существом, которое на нём стоит.

Взгляд задерживается – и ткань проясняется, как будто внимание освещает её изнутри.

Здесь действует закон: «То, на что направлено внимание – растёт, теплеет и оживает».

Именно эту ткань первой начал выжигать Опасный Брит, стремясь превратить мягкое в стерильное, живое – в идеальное, эмоциональное – в предсказуемое.

В разломах, оставленных им, Ласковолокно не дышит.

А там, где оно не дышит, мир перестаёт жить.

За Ласковолокном следует следующая тканевая форма – Нежносплетение, геометрия взаимоотклика, создающая пути не по логике, а по заботе.

Если существо думает о ком-то, кому плохо, перед ним возникает Дорожка Заботы, изгибающаяся мягко, избегая прямых линий – ведь прямые линии в Нейропаракосме считаются формой агрессии.

Здесь движение – это не перемещение в пространстве, а выражение отношений.

В этих ландшафтах живут существа, рождённые из чувств.

Незавершённые слова становятся Тихолапками.

Страхи – Эхотенями.

Желания – пушистыми зверьками света.

Заглушенные эмоции превращаются в плотные облака грусти, дрожащие под тяжестью ласкотоннов – единиц плотности переживаний, где глубокая потеря равна сорока ласкотоннам тяжести дыхания мира .

Каждый изгиб пространства – это незавершённая мысль.

Каждая долина – провал страха.

Каждый ворс – память о прикосновении.

И всё это – живая карта психики, вывернутая наружу, топология эмоций, которую можно увидеть, пройти и услышать.

Но этот прекрасный мир изначально уязвим.

Его мягкость – сила, но и слабость.

И там, где мягкость требует бережного прикосновения внимания, Брит оставляет идеально прямые разрезы: его Бритвенное Внимание не чувствует веса эмоций, не видит смысла в тяжести переживаний, считает их багами системы, которые нужно устранить.

От его шагов мир дрожит – не физически, а логически, словно структура пространства не выдерживает наведённой им точности.

Это дрожание – первый признак войны, которая позже получит название СКО «Стерильность».

Войны за мягкость.

Войны за право чувствовать неровно.

И именно в такой мир входит Мягсон Петелькин – существо, родившееся из незавершённости, чувствующее каждую трещину пространства, слышащее, как поёт воздух между стежками реальности.

Его внутренняя чуткость – словно сенсор ткани всего Нейропаракосма: он видит прорехи, ощущает места, где Радуга «скрипит» от попытки выровняться, где Лес Фетровых Крон шелестит против выпрямления, где сонные облака сопротивляются машинной гладкости Брита.

Этот пролог – дыхание мира до войны, до когнитивного вторжения, до борьбы за выживание мягкости.

Это момент, когда Ласковолокно ещё отзывается теплом на любое доброе чувство.

Когда Дорожки Заботы появляются сами, стоит лишь подумать о ком-то нуждающемся.

Когда существа эмоций живут в своих складках.

Когда швы рано или поздно сходятся сами, потому что мир помнит, как быть цельным.

И именно этот мир Мягсону потом придётся защищать.

Именно этот мир он будет помнить, когда вернётся с раной, которую Нейропаракосм не смог за него залечить: КПТСР, чуждый стежок внутри его сознания, оставленный Бритом.

Пролог – это не начало истории.

Это последняя спокойная ткань до того, как разрез перейдёт в сердце героя.

Часть I – ДО ВОЙНЫ: СУЩЕСТВО ИЗ НЕЗАВЕРШЁННОСТИ

Глава 1. Рождение Мягсона: стежки, которые не сошлись

Я не помню своего рождения.

Я помню только звук – тихий, как первый вдох, и чуть дрожащий, как нить, натянутая сильнее, чем нужно.

Иногда мне кажется, что я сам – этот звук, а тело моё появилось позже, уже после того, как мир решил оставить нечто на память о незавершённой мысли.

Говорят, меня «сшили».

Говорят – Великая Крошка, или сон ребёнка, или оба сразу.

Но когда я пытаюсь вспомнить, кто был рядом в тот момент, перед глазами вспыхивают только белёсые блики, как от глянцевой поверхности Гладкострига – и я вздрагиваю, возвращаясь в настоящее.

Нет.

Это позже.

Я пытаюсь вспомнить до.

Мой первый образ – небо.

Но не над головой, а изнутри, будто я смотрел на него через собственную грудь.

В центре – светящийся шов, он плавно тлел и складывался в маленькую петлю, которая тогда казалась мне сердцем.

Позже я узнал, что этот шов – и язык, и память, и самое ранимое место во всей моей ткани.

Мой способ говорить без слов.

Мой способ светиться, когда мне страшно и когда мне хорошо .

Но в начале он просто болел.

Да, наверное, я родился из боли – и из попытки её исправить.

Говорят, что мой рваный бок – это след ошибки в шве.

Но я уверен в обратном: ошибка была намеренной.

Тот, кто меня сшивал, остановился на полпути, будто испугался завершённости.

Или пожалел меня, или себя.