Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 95)

Выдвинутый в свое время как свадебный генерал, своим для «капитанов» Вылков так и не стал, — напротив, увлеченный «высокой политикой», прослыл «предателем идей 9 июня», да еще и оторвался от масс, не слишком заботясь даже о насущных нуждах офицерского корпуса. В мемуарах членов Лиги этот момент проходит красной нитью: не интересовался мнением «людей с маленькими звездочками», считал их «только винтиками», съезд Лиги, как ни требовали, созывать не собирался, верша все дела единолично, через преданных ему любимчиков.

И притом никакой альтернативы ему «капитаны» выдвинуть не умели по причине полной девственности в вопросах теории. Думали, конечно, старались: скажем, авторитетный полковник Дамян Велчев поговаривал о том, что «республика, наверное, лучше монархии», а не менее уважаемый полковник запаса Кимон Георгиев, поклонник испанца Примо де Риверы, носился с идеей «элиты и толпы», но всё это были только разговорчики, и даже не в строю, а больше в офицерском собрании.

Короче говоря, никаких предпосылок для появления фашизма в стране не наблюдалось. Разве что Ванче Михайлов всерьез, с умом и расстановкой перестраивал ВМРО в организацию явно вождистского типа, но Скромный никогда и не думал замахиваться на власть в Болгарии, а по «македонскому вопросу» весь политикум придерживался, в принципе, тех же взглядов, что и он, так что револьверы не дымились.

А между тем ручное управление экономикой в обстановке, похожей на кризис системы управления, помноженное на отзвуки террора, злило людей на всех уровнях, мешало работать, компрометировало страну в глазах западных партнеров, переставших рассматривать Александра Цанкова как персону рукопожатную, и в такой ситуации раскол в элитах становился попросту неизбежным.

В обществе произошел раскол по новым линиям. Прежде бездействовавшая лояльная оппозиция стала требовать смены политического курса. Уже в конце июля газеты главной оппозиционной «старой» партии — демократов — писали: «Пусть нас злодейски убьют так называемые неподконтрольные (о, мы знаем, кому они неподконтрольны!) элементы, но молчать мы не будем! Положение нездоровое, военные ставят себя выше закона, налицо государство в государстве и даже над государством, правительство же стоит в стороне, подобно старому импотенту, поощряя политическую вендетту! Еще немного, и мы превратимся в Сербию!».

Более чем логично, что в таком раскладе положение премьера становилось всё более шатким. В «низах», при том что налоги понизились, а зарплаты слегка подросли, его именовали палачом и втихомолку, а то и вслух проклинали. В «верхах» дулись за авторитарный стиль руководства, а также на «социалистические замашки» и «налоговые фокусы», в результате которых табачные олигархи, элита элит национального бизнеса, несли убытки.

А в собственной партии в адрес лидера всё громче звучала критика со стороны «человека № 2» — Андрея Ляпчева, политика из «старых», группировка которого росла день ото дня. Но, что еще важнее, быстро нарастало влияние царя, казалось бы, ничего специально для этого не делавшего, подчеркнуто стоявшего в стороне от событий, но именно поэтому слывшего в обществе «независимым судьей» и «молодым мудрецом».

Вообще говоря, Борис был истинным сыном своего отца. Он очень хорошо умел ждать, идеально находил общий язык с людьми, но, в отличие от Фердинанда, не задирал нос и не копил компромата. Простой, скромный, очень внимательный к людям, даже простым, чурающийся помпы, второй Кобург любил именовать себя «республиканским царем». Будучи профессиональным машинистом, он один раз в месяц водил поезда, входил в соответствующий профсоюз, исправно платил взносы с зарплаты и т.д. Но при этом он оставался элитарным — всё же кровь Бурбон-Орлеанов! — аристократом, импонировавшим крестьянской Болгарии от мала до велика.

С Цанковым не ладил, считал его «плебеем и хамом», мягко сочувствовал всем, кого оскорблял премьер. С «табачными королями» и вообще с крупным бизнесом, традиционно имевшим дела с Германией, наоборот, дружил, ограничительные меры премьера не одобрял, хваля «невидимую руку рынка». И вообще: мягкий консерватор, прекрасное реноме в офицерской среде (многие помнили его по общаге, да и на фронте кронпринц воевал честно, на передовой), а если учесть, что Его Величество был совсем не чужд реваншизму и (очень по секрету) мечте о «Великой Болгарии», ничего удивительного, что ему симпатизировали и македонцы.

Ну и тоже, наверное, важно: после двух покушений, страдая неврозами, Борис приблизил к себе некоего Любомира Лулчева, считавшегося ясновидящим и в Болгарии чтимого поныне. Насколько сей чудик видел ясно, трудно сказать, хотя предупреждение насчет «меж мартом и маем ты, царь, две смерти обманешь» — четко зафиксированный факт. В маленькой Болгарии отношение к Лулчеву было примерно как позже к бабе Ванге, только без всякого пиара сверху. И крестьянству, и богеме было приятно видеть, что к словам «святого Любо» прислушивается сам царь.

Излишне говорить, что ситуация в стране Борису не нравилась, как по нравственным и политическим, так и по чисто эстетическим причинам, — но главное, что он, как когда-то и Фердинанд, отнюдь не собирался вечно сидеть в тени. У него были свои взгляды, свои планы, свое мнение, он хотел не только царствовать, но и управлять, и силою вещей всё это сближало его со спикером правящей фракции, а «народный царь» в союзе с «народным аристократом» — это сила.

Андрей Ляпчев, политик с колоссальным стажем и безупречной репутацией как в Софии, так и в Европе, «мастер компромисса» и убежденный сторонник династии как «незыблемой основы государства», крепкий хозяйственник и опытный финансист, входивший в правление кучи крупных фирм, к тому же весьма либеральный в вопросах экономики, устраивал решительно всех, тем паче что после всех кризисов в Старом Свете всё очевиднее становились признаки стабилизации и в такое время эксперименты Цанкова, с точки зрения сильных мира сего, были явно не к месту.

Андрей Ляпчев

Для полного выхода на авансцену не хватало только реального контроля над армией, недостижимого без обуздания попробовавшей крови Лиги, но рецепт у Бориса имелся и на эту хворь. И главным «ингредиентом» стало сближение с генералом Вылковым, которому Его Величество дал несколько очень теплых аудиенций, поделившись тревогой и желанием «без шума, постепенно дезорганизовать Союз и распустить его». Неудивительно, что военный министр был вполне согласен, как и насчет того, что «г-ну Цанкову следовало бы отдохнуть, его пребывание на посту после известных событий компрометирует армию» и его, генерала, лично.

Очень точное получилось попадание. Из тогдашней переписки Вылкова понятно, что в то время он уже очень хотел как-то отмазаться от роли фактического организатора убийств, — а тут царь не просто намекнул, но открыто озвучил, что это можно сделать за счет премьера, которого генерал в глубине души презирал. А последний штрих в складывающуюся интригу добавил Петричский кризис.

Вспомним, что Болгария всё еще имела статус «побежденной и оккупированной». Ее права в военной сфере были жестко ограничены, с «наблюдения за недопущением новой милитаризации» кормились две комиссии Лиги Наций, и малейшие огрехи в этом направлении были очень чреваты. А вот соседи, Греция и Югославия, любимчики «великих сил», ничем не ограниченные, предельно внимательно отслеживали ситуацию, целясь при удобном случае украсть что плохо лежит. И 19 октября афинским политикам показалось, что случай подвернулся.

Воспользовавшись пустяковым инцидентом на границе, Афины довели не стоящую плевка ситуацию до крови, после чего 22 октября по приказу генерала Пангалоса — премьера, метящего в диктаторы, — стратиоты[128] перешли границу и заняли десяток сел Пиринского края, по ходу расстреляв и заколов полсотни безоружных крестьян, как-то проявивших недовольство, и, постреливая для острастки по вереницам беженцев, двинулись на Петрич. Оборону города держали всего две сотни солдат и полицейских, усиленные гражданами с военным опытом, и этого категорически не хватало.

Естественно, правительство в Софии собралось на экстренное расширенное заседание, в ходе которого Александр Цанков, объявив о создании Военного центра и назначив себя его главой, приказал срочно поднимать полки и идти на юг. Однако Андрей Ляпчев как лидер фракции «Демократического сговора» воспротивился, мягко указав на то, что г-н Цанков, при всем уважении, «пока еще не очень искушен в вопросах внешней политики», а потому не учел, что любое «милитарное действие» со стороны Болгарии автоматически будет расценено как агрессия, и в итоге Грецию «могут удовлетворить территориальными компенсациями». А если вмешается еще и Белград...

Так что, предложил г-н Ляпчев, пусть главой Военного центра будет военный министр, чья компетентность в таких вопросах безусловна. Цанков встал на дыбы. Пришлось запрашивать Дворец. Когда же Его Величество — как офицер — полностью согласился с мнением г-на Ляпчева, генерал Вылков, уже в роли «главкома», приказал армии стоять на месте, а петричскому гарнизону — «оказывать лишь символический отпор интервенции», а затем, срочно связавшись с Иванушкой Михайловым, сообщил ему, что «болгарская армия и народ Болгарии верит в героизм и мощь великой ВМРО».