Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 94)

Собор Святой Недели после взрыва

К чести правительства, ни лица, ни силы духа не потерял никто. Еще не вполне ясно было, что случилось, еще курился дым, но раненный в голову Иван Вылков уже отдавал распоряжения стягивающимся к развалинам храма военным и полицейским, а профессор Цанков собрал ободранных, окровавленных и наскоро перевязанных министров на экстренное заседание.

Спустя пару часов в стране объявили военное положение, военному министру и министру внутренних дел предоставили особые полномочия, капитан Кочо Стоянов, звезда военной полиции, сформировал четыре «оперативных отряда» для проведения массовых арестов по «черным спискам», и, сверх того, на вопрос генерала Вылкова, согласен ли премьер на «привлечение к розыску гражданских активистов», Александр Цанков ответил однозначным «да», подтвердив разрешение подписью.

Сразу после этого, уже ночью, руководство Военной лиги, взбешенное «оскорблением памяти блестящего генерала и покушением на честь героического болгарского офицерства», было официально приглашено к сотрудничеству и уже утром, коротко посовещавшись, постановило «ликвидировать всех, причастных к акту взрыва», — а параллельно, после краткой беседы Вылкова с Ванче Михайловым, в столицу потянулись вызванные телеграммами-«молниями» лучшие люди ВМРО, типа «Чичо Вельо», пару лет назад заживо строгавшего «мессию».

Короче говоря, мух не ловили. А вот «красные», наоборот, впали в какой-то странный ступор. Попытки бодаться предпринимали только анархисты, и бодались аж до июля, пока не были перебиты. Военная же организация вдруг ушла в норы, при том что всё шло как бы по плану — на месте никого из исполнителей не взяли, ушли все. Затихли, вряд ли испугавшись, не те были парни — скорее, чего-то ожидая. Даже пономаря почему-то не ликвидировали сразу после акции, как намечалось, и на следующий день он, что-то заподозрив, сдался властям, в надежде на пощаду рассказав всё, что знал, — а знал он не всё, но много.

Аресты, уже идущие вовсю, стали адресными. 21 апреля на явке, дав свой последний бой, погиб Коста Янков. Через день та же судьба постигла Ивана Минкова. Правда, трем членам Штаба всё же удалось бежать в Югославию, но уже 26 апреля армия перекрыла границы. И начался ад. Или даже АД — именно так и никак иначе. Разъезжая по адресам, хватали всех, включая бывших «красных» и «оранжевых», ушедших из политики, излишне вольнодумных журналистов, просто болтунов, а частенько и вовсе попавших под горячую руку непричастных, ни в каких списках не значившихся.

Только по официальным данным, без всяких ордеров по всей стране — в Софии и в провинции — забрали 23 764 человека, и тем, кому выпало предстать перед военно-полевыми судами, штамповавшими приговоры «повесить» под копирку, еще повезло. У них, по крайней мере, был шанс. У других шанса не было. Самостийно возникшие «гражданские комиссии», к властям никакого отношения не имевшие и подчинявшиеся только Военной лиге, без намека на суд, вприглядочку, наскоро опросив, определяли: «отпустить» (редко), «передать властям» (в основном) или «ликвидировать», а далее — где как.

В полицейском управлении Софии «пособников» живыми заталкивали в топку, в армейских казармах — забивали ногами, в подвалах и гаражах — рубили лопатами и душили проволочными петлями, а тела сбрасывали во рвы, тщательно утаптывая землю. И всё. Согласно легенде (а правда или нет, не знаю), пришли даже за генералом Жековым, но тот, не смешавшись, резко скомандовал: «Кругом марш!» — и вояки, привыкшие ему поклоняться, не посмели ослушаться, а военный министр, к которому бывший командующий немедленно поехал, с извинениями заверил его, что произошла ошибка.

Но это история уникальная и, повторюсь, возможно, байка. Это еще не произошло обычных в таких случаях еврейских погромов. Несмотря на то что один из пойманных режиссеров акции, Марко Фридман, был как раз евреем, 60-тысячная община считалась настолько лояльной, а задержанный оказался такой «белой вороной», что лично Цанков предписал «не идиотничать, не искать еврейский заговор», и руководство Военной лиги, состоявшее далеко не из «юдофилов», с ним согласилось.

Первые сведения о судьбе «без вести пропавших» начали просачиваться только через 20 лет, и тогда же (правда, это старались не афишировать) выяснилось, что на «фашистскую военщину» всех собак не повесишь. Взрыв в соборе до такой степени потряс страну, что на помощь гражданским комиссиям пришла общественность. Ладно бы на «подозрительных» просто стучали — частенько случалось так, что обычный работяга — слесарь, печатник, пекарь, а не то и учитель, санитар или лавочник, возвращаясь с работы, обращал внимание на хрипы и крики, заглядывал туда, откуда они неслись, пугался, но, услышав пояснение: «Террористов кончаем. Хочешь помочь?» — вливался в команду.

Это вдохновляло, вселяло мысль о «народной воле» и давало импульс. Кстати, именно в эти дни, глядя на происходящее, сделал окончательный выбор и пошел служить в полицию молодой еще, только решавший, кто лучше — Маркс или все-таки Дуче, Никола Гешев, ученик самого Благоева, а в будущем величайший специалист XX века по политическому сыску, один из прототипов райновского[125] «Господина Никто», по методикам которого строились славные «Державна сигурность»[126] и «Stasi»[127]. Но это к слову, а если по делу, то, по подсчетам Георгия Маркова, который объективен, порубили-удавили 503 человека, включая почти всю «красноватую» интеллигенцию.

На таком фоне 1—11 мая почти незамеченным прошел суд над организаторами взрыва. Пятерых осудили заочно, но четверо из них погибли на той же неделе, двое получили длинные сроки, а троих публично повесили 27 мая, причем (всё запечатлено на пленку) Задгорский до конца визжал и отбивался, а Фридман, выкурив напоследок папироску и бросив городскому палачу, цыгану Яшару: «Ну что, цыганин, приходится работать?» — умер хладнокровно.

Главным же политическим итогом процесса стало оглашение найденных еще 4 апреля при обысках документов, где, в частности, значилось: «С 15 апреля все сотрудники Балканского центра БКП считаются мобилизованными. [...] Оружие раздавать в ночь с 15 на 16 апреля». Это, поскольку что такое Балканский центр, знали все, уже прямо било по Коминтерну, и Москва отреагировала мгновенно. ИККИ полностью отмежевался, ЦК БКП, ссылаясь на показания Фридмана, заявившего на суде, что «партия к затее Военной организации отношения не имеет», декларативно осудил теракт как «необдуманное действие, губительное для антифашистского движения», документы объявили «англо-фашистской фальсификацией», а Коларову с Димитровым велели «сделать ночь».

А между тем к началу лета террор начал вырождаться из жуткой, но насколько-то психологически оправданной методики в нечто иррациональное. Все, хоть как-то причастные к взрыву, уже исчезли, в июле растерли последних стрелков-анархистов, но всё равно мало что изменилось, разве что дым стал пожиже. И наконец, размах и форма репрессий, поначалу воспринятых «великими силами» с огорченно-брюзгливым пониманием, шокировали европейскую общественность.

В Париже, Берлине, Лондоне, даже Токио возникли Комитеты защиты жертв в Болгарии. Почуяв нечто нехорошее, напряглась и страна. «Добровольцы» ушли из гражданских комиссий, люди возмущались, а офицеры продолжали искать уже несуществующих ведьм. Им нравилась их «особая роль», и генералу Вылкову тоже нравилось военное положение, при котором он был фактическим хозяином страны и доказывал царю свою незаменимость, а ответственность за всё нес премьер, реального отношения к происходящему не имевший (ему о деталях даже не докладывали).

Хотя Цанкову при этом, как он признавался, «бывало не по себе», ему пришлось очень по душе, что военные наконец-то признали его своим; он им доверял, он был абсолютно уверен в необходимости закрыть тему террора раз и навсегда, не боялся подписывать самые спорные бумаги, и уже открыто звучащие разговоры о «вешателе» и «черном профессоре» его волновали мало. О политической репутации недавний преподаватель, не будучи политиком-профессионалом, совершенно не думал, считая ее делом даже не третьестепенным. А зря...

И... Фашизм? Не-а. Вернее, в документах БКП и Коминтерна иначе как «фашистским» режим Цанкова не называли, но если объективно, то нет никаких оснований. Экономическая ситуация развивалась стабильно, нищих не было, доходы ширнармасс понемногу, но росли, и никто не желал никаких «зажимов гаек», тем паче что размах репрессий погнал маятник народных настроений в обратную сторону. Да и сам Цанков, имея очень четкую экономическую программу, в плане политики не совсем понимал, чего хотел, грезя в личном дневнике совместить «режим сильной руки» с «полной верностью Конституции с приоритетом национальной идеи и на принципах демократии».

В общем, при весьма развитом мнении о своем месте в истории, крикливый, раздражительный, мелочно обидчивый и совершенно не умеющий ладить с людьми профессор в «дуче» ну никак не годился. Равно как и генерал Иван Вылков, которого фактическое всесилие не столько радовало, сколько угнетало. Власть, влияние и почет он, конечно, любил, но, человек старого времени, тоже уважал Конституцию, боялся ответственности и более всего хотел оставаться военным министром и дальше, и чем ближе к царю, тем лучше. К тому же влияние его на военных, включая Военную лигу, к этому времени определялось только официальным постом: личный авторитет он полностью растерял.