И греки, полагавшие войти в Петрич с музыкой, пару часов спустя поняли, что жизнь не сказка. Спешно мобилизованные четы «автономистов» оказались везде, снайперы стреляли из-за каждого куста, взрывались козы, от колодезной воды стратиотов несло кровавым поносом, — а 26 октября, одолев за двое суток примерно 12 километров и добравшись до Петрича, греки узнали, что гарнизон за счет «неравнодушного македонского населения» вырос впятеро, посмотрели на черно-красные флаги, реявшие над окопами, и передумали брать город, ограничившись прицельными бомбежками с воздуха и артобстрелами.
Тем временем, откликаясь на жалобу Софии, на место событий прибыла комиссия Лиги Наций, весьма довольной похвальным поведением болгар, во всем (включая факты расправ с мирным населением) разобралась и велела агрессорам уйти откуда пришли, — что 29 октября греки, потерявшие только убитыми 119 военных, в том числе 46 офицеров (болгарские потери — 2 солдата, 11 четников и сестра милосердия), и сделали, позже выплатив Болгарии компенсацию — 30 миллионов левов.
Нетрудно понять, как взбодрила эта маленькая, но бесспорная победа всё еще угнетенную «нёйиским синдромом» и подавленную кровопролитиями страну. Авторитет Ивана Вылкова резко подпрыгнул и в обществе, и среди офицеров. Пресса, которой кто-то слил все подробности тайного заседания, на все лады расхваливала «стратегические таланты» генерала, «политическую зоркость» лидера фракции «Демократического сговора» и, разумеется, «мудрую позицию» Его Величества, параллельно без злобы, но едко критикуя премьера, сдуру чуть не втравившего страну в очередную Катастрофу.
Генералу, лидеру фракции и царю аплодировали. Над премьером смеялись. А 30 октября на приеме по случаю завершения кризиса Борис, изменив привычной своей манере «парить над всеми», за бокалом шампанского обронил, что «серьезно обеспокоен информацией о случаях насилия, которое власть, кажется, не в силах обуздать».
Тихо так сказал, мимоходом, но уже на следующий день, отчитываясь перед Народным собранием на тему событий под Петричем, военный министр внезапно заявил, что «авторитарный, скорее азиатский, нежели европейский, стиль управления, дискриминирующий права парламента» и «незаконные репрессии, как оказалось, одобренные лично г-ном Цанковым», информация о которых им только что получена, не позволяют ему оставаться в составе кабинета.
И грянул парламентский кризис, расколовший фракцию и правительство, причем попытки премьера усмирить бунт на корабле криком и стуком кулака по столу делали только хуже. Так что, в конечном счете убедившись, что пропало всё, «черный профессор» 3 января подал в отставку, которую Его Величество тут же принял, выразив «дорогому [...] г-ну Цанкову» искреннюю благодарность за самоотверженную службу Престолу и народу Болгарии и пожелав отдыхать как можно дольше — желательно в Швейцарии.
Профессор, впрочем, отказался, предпочтя (влияния хватало) перейти на пост спикера Народного собрания, а формировать кабинет царь, сутки подумав, поручил... Ага, д-ру Андрею Ляпчеву, немедленно предложившему портфель военного министра генералу Ивану Вылкову, принявшему предложение как «знак высокого доверия».
В первой премьерской речи новый глава правительства пообещал управлять «кротко и милосердно» и не соврал. Он вообще, судя по всему, был достойным человеком, да и «красная» угроза уже над душой не висела. Мельчайшие отголоски типа чет анархистов, еще пару лет прорывавшихся в страну из-за кордона, поддержки не находили, быстро обнулялись и в счет не шли. А стало быть, гуманизм перестал быть предметом роскоши.
Первой ласточкой «оттепели» стал закон «Об амнистии», принятый (при публичном одобрении царя) уже в феврале. Всё чаще выходили царские указы о помиловании осужденных военно-полевыми судами по закону «О защите государства». А главным борцом за то, чтобы таких указов стало больше, оказался генерал Вылков, дня не пропускавший без резкой критики «цанковщины» и горько сожалевший о том, что «еще много арестованных с давних пор и не преданных суду, вероятно из-за отсутствия достаточных улик их виновности, выбитых при бывшем премьере путем мучительных истязаний».
Выпуская часто, но понемногу, правительство сетовало на «всесилие полиции, обуздать которое никому не под силу» и в чем-то было право: спецслужбы в самом деле играли на своего рода «двоевластии» в правящей партии, сохраняя максимум влияния. Но, правда, и честно отрабатывая: им удавалось подчас даже казавшееся невозможным, типа добычи совершенно секретных, в двух экземплярах существовавших «особых» материалов Венского пленума БКП 1926 года, после чего стало ясно, что на ближайшие годы «красная» угроза снята.
После этого правительство выстрелило дуплетом. С одной стороны, провело «процесс ста восемнадцати» и «процесс тридцати семи» над активистами нелегальных БКП и комсомола, по итогам которых к смерти приговорили 30 подсудимых, но с «отсрочкой исполнения на три года с правом на помилование». С другой — обратилось «к болгарам, увлеченным теорией классовой борьбы, но не запятнавшим себя причастностью к терроризму и работой на иностранные силы», предложив «создать легальную партию, готовую бороться за победу идей г-д Маркса и Ленина парламентскими методами, на основе Конституции».
А поскольку от нелегалов с их постоянными призывами к «открытому и повсеместному наступлению, свержению фашистского режима и установлению диктатуры пролетариата» шарахались уже и самые упертые ленинцы, возникшая «Рабочая партия», быстро оформив все бумаги, мгновенно обросла мясцом и была допущена к парламентским выборам. Параллельно работали и с крайне «поправевшим» — ибо «левицу» почти поголовно перебили — БЗНС, тонко и умело приручая верхушку лозунгами вроде «Гражданский мир любой ценой!» и «Критикуйте нас из центра!».
В итоге в мае 1927-го вполне чисто избрали очень вменяемый парламент — как и прежний, с большинством «Демократического сговора», но отражающий интересы всего общества (кроме практически никого, за исключением Коминтерна и «зарубежных вождей», не представлявших нелегалов). А еще через три года, тесно сблокировавшись с меньшевиками, «земледельцы» окончательно стали обычными социал-демократами — правда, с сельской спецификой.
Со своей стороны, Ляпчев, никого не обижая и всем идя навстречу, жил по принципу «с партией приходят к власти, но на одной партии не усидишь». Тонко и умело играя на амбициях через публичные дискуссии и уважительные уступки, он раз за разом гасил все попытки объединения мелких партий во что-то, способное реально угрожать его партии и его правительству. В итоге к 1929-му он сосредоточил в своих руках максимально возможную власть и превратил оппозицию в декорацию с правом слова, но при этом, в отличие от Цанкова, был всеми уважаем, почитаем и даже любим. Хотя, разумеется, в люто обиженной нелегальной и московской прессе неизменно величался «главарем антинародного фашистского режима».
Итак, наступил золотой век... То есть, конечно, не золотой и не век, но жизнь, спасибо экономическому оживлению всемирного масштаба, как-то устаканилась, закупочные цены на табак выросли, появились средства, в экономике пошел рост, террористы куда-то делись, террор, соответственно, прекратился, и к рулю встали пожилые, приличные и ответственные профессионалы, за два десятка лет, прожитых при власти, заработавшие хорошую репутацию. А в таких условиях почему не жить?
Вот умный Андрей Ляпчев, понимая, что такая шара вечной не бывает, и пытался использовать уникально тучные годы, чтобы подготовиться к неизбежным тощим. Планы у него были грандиозные: сделать Болгарию если не самодостаточной, то, во всяком случае, не захолустьем, которым помыкают, а важным придатком, мнение которого учитывают. И во главу угла премьер поставил исполнение программы «Новая Болгария — XX век», вкратце сводившуюся к трем китам, весьма актуальным для всяческих болгарий и поныне: диверсификация, индустриализация, импортозамещение. Плюс одна черепаха: облегчение получения высшего образования для всех болгар, потому что чем образованнее население, тем лучше оно будет жить.
При этом, не страдая манией величия, новый лидер «Демократического сговора» резко осаживал всех, кто желал «ни от кого не зависеть», типа Цанкова, на пальцах объясняя им реальность. «Со Священным Синодом, царем Борисом и англичанами не ссорюсь никогда, — говорил он и растолковывал: — За Синодом — Бог; царь — гарант, что мы не перебьем друг друга; а Великобритания — владелец корпорации "Европа". Все остальные — служащие, разве лишь Франция — дорогая содержанка, и я хочу видеть нашу Болгарию в числе членов правления».
Такой подход, несложно понять, обеспечивал кабинету Ляпчева режим наибольшего благоприятствования в Лондоне, а значит, и везде. Лига Наций помогла ему получить два крупных, очень льготных займа, ставших, как пишет Димитр Косев, «необходимым глотком воздуха для оздоровления страны», а чуть позже даже добиться реального снижения удушающих страну выплат по репарациям, что означало важный шаг к «прощению».
Разумеется, вполне осязаемый «просперитет» (проще говоря, процветание) стимулировал интерес к политике бизнес-кругов, желавших подсесть на госзаказы и получить доступ к инвестиционным проектам, поэтому Ляпчев, прекрасно всё понимая, старался контролировать госпрограммы в «ручном режиме», поощряя полезное и отсекая явных «пиявок».
