Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 97)

Есть ощущение, что в идеале ему виделось нечто типа знаменитых и куда более поздних южнокорейских «чеболей»[129], с помощью которых Пак Чжон Хи «превратил улитку в тигра». И точно так же как генерал Пак, решения по вопросам займов он, при всем уважении к парламентаризму, старался принимать лично, без обсуждений в комиссиях, где противники этой линии во главе с Цанковым навзрыд требовали прекратить «закабаление Болгарии иностранным капиталом», — как от души, так и по заказу «табачных королей», завязанных на Берлин и всякие инновации считавших «ненужной тратой денег», которые следовало бы вкладывать в табак, дабы сделать Болгарию монополистом этой культуры.

И надо сказать, первые пару лет удавалось всё, хотя, конечно, не без побочных эффектов. Щедрые вливания в строительство промышленных объектов, льготы, субсидии на сбыт, дотации на закупки сырья и прочее силою вещей рождали в промышленниках паразитизм, снижая волю к конкуренции, — а поскольку росло число чиновников, выделяющих средства и контролирующих их расходование, нормой жизни становились потоки глупых инструкций, личные интересы, «попилы» и «откаты» — сперва аккуратные, но чем дальше, тем наглее.

В перспективе это не могло не ударить по замыслам премьера, да и стабильность финансовых потоков полностью зависела от внешних факторов, что тоже никогда не здорово. Однако пока всё шло хорошо, проблемы в глаза не бросались, и царь с премьером, с полуслова понимавшие друг друга, имели возможность приводить в порядок расшатанные устои государства, — в первую очередь указав на место забывшимся военным.

А проблему в самом деле следовало решать. Военная лига к тому времени уже не была монолитной, и Ляпчев, взойдя на мостик, мгновенно выполнил большую часть экономических требований офицерства, приручив тех, кто политикой не особо интересовался, так что многие, вспоминая резню, элементарно стыдились содеянного. Однако довольно много «маленьких звезд», желающих странного, по-прежнему тусовалось в «братствах», обсуждая всякие разности, военному мундиру не соответствующие.

Кто-то обличал «мерзость гнилого либерализма», кто-то увлекался экспериментами коллег в Латинской Америке, кто-то исследовал преимущества республики, кто-то твердил о необходимости построения «беспартийного государства, возглавляемого элитой людей чести». А иные поговаривали и о том, что в «красных» идеях тоже, если вдуматься, что-то есть, да и вообще, Запад — говно, а надо разворачиваться лицом к России, которая Западу противостоит.

Для этих ребят — и служивших в рядах, и отставников — «зажравшиеся, безыдейные» генералы авторитетами не были. Зато мнение неформальных лидеров — полковника Дамяна Велчева и полковника запаса, инвалида войны Кимона Георгиева — они ставили весьма высоко, в связи с чем выполнить волю монарха — «вернуть армию в казармы» — Ивану Вылкову с налета не удалось. Свой-то аппарат, вышколенный по струнке, и командование частей, лично отобранное, он держал под контролем достаточно прочно, а вот средний и низший состав, если слишком сильно и рывком надавить, мог и взбрыкнуть.

Дамян Велчев

Так что Лигу пришлось подрывать вдумчиво, не спеша, изнутри, кого-то аккуратно отправляя в запас, кого-то с кем-то ссоря, кого-то прикармливая повышениями, и окончательно закрыть тему попытались только в июле 1928-го, когда Вылков счел, что давно требуемый «капитанами» съезд проводить можно, ибо всё схвачено. И всё равно подстраховались на 146 процентов, продумав всё обстоятельнее, чем перед Второй Балканской. Мероприятие провели нелегально, в актовом зале военного министерства, оцепленного доверенными войсками и ощетинившегося пулеметами, нацеленными на парк, где собралось под две сотни вооруженных сторонников «военной оппозиции».

Вылков в ходе прений вел себя жестко и напористо, заряженные ораторы выступали в нужном ключе, и тем не менее задачу не решили. То есть большинство в итоге проголосовало правильно, постановив, что участие в политике несовместимо с пребыванием на действительной службе, тем самым если и не совсем распустив Лигу, то фактически кастрировав, но получив всяческие преференции лично для себя. Однако одно дело — протоколы и совсем другое — жизнь. Сразу же после завершения заседания недовольные «капитаны» в обстановке глубочайшей секретности начали думать о создании новой организации — Тайного военного союза (ТВС), дабы «вести борьбу против пагубной для Болгарии правящей системы подпольными средствами». Иными словами, одержав кажущуюся победу, правительство получило новый и очень опасный очаг оппозиции. Но, правда, только в перспективе, поскольку ни структуры, ни идеологии у сей фронды пока что не было и в помине и в офицерском корпусе фрондеров было немного.

Главное же — на случай, если отдельные «капитаны» решатся переть буром, правительство имело контрбур ВМРО, даже упоминание о котором отбивало у любого, будь он хоть трижды герой, желание шутить. А если у этого любого имелась еще и семья, так и тем паче. Потому что одно дело — впереди на белом коне, и совсем иное — привет на дому от Ванче Михайлова...

На самом деле у ВМРО были вполне приличные отношения и с Цанковым: и в Сентябре ему помогли, и после взрыва в соборе в стороне очень даже не остались, а он в ответ не лез во внутренние дела юго-запада, — но «черному профессору» Иванушка все-таки никогда не доверял до конца, ибо тот заигрывал с Белградом. Ляпчев, правда, тоже в рамках официального курса — куда ж денешься? — демонстрировал любовь в десны соседям, но тут было проще. Все-таки свой, македонец, пусть и чистоплюй; к тому же когда-то он избирался от Македонского округа, отобранного в 1913-м сербами.

Так что у него тоже болело, и с ним взаимопонимание было полным. Скромный честно отчислял часть налогов в бюджет и неукоснительно исполнял любую просьбу правительства, даже при том, что своих дел имел по уши: после резни конца августа — начала сентября 1924-го — убийства Старого и почти полного истребления «левицы» — Организацию трясло и корчило. Старое умирало, рождалось новое; ЦК, ранее всесильный, существовал только по инерции, и с каждым днем влияние уже немолодого и не очень решительного Александра Протогерова («Протопопа») сползало на нет.

Единственным, в чем сходились Протопоп и Скромный, было то, что Софии, если там не предают дело «третьей сестрицы», нужно помогать, — а по всем прочим пунктам согласия не было. Протогеров, символ и реликт старой эпохи, по-прежнему верил в какую-то внутрипартийную демократию, в возможность каждого иметь и отстаивать свое мнение, да и хотел, в общем-то, только покоя, почета и определенного политического влияния, в связи с чем к нему стягивались, клянясь в верности, самые разные группы и группочки.

Окрошка была еще та. Уцелевшие «федералисты», полагавшие, что Македония может состоять в составе кого угодно, уцелевшие «левые», пренебрегавшие национальным вопросом, и даже «предатели», готовые признать македонцев отдельным от болгар народом, — и всё это месиво объединяло одно: ненависть к Скромному, ковавшему из поддерживавшего его большинства организацию нового типа с принципиально новой идеологией.

Всё было предельно просто. Во-первых, «один вождь, один язык, один народ». Во-вторых, «македонцы — болгары». В-третьих, «мертвый серб не враг». В-четвертых, «"красные" за Тодора ответят». И наконец, «кто не друг, тот труп». В общем, «слава нации — смерть ворогам», прочее не в счет, это для отмазки. И чем дальше, тем больше планам Скромного мешал путавшийся под ногами старик Протогеров со своими заслугами, взглядами и кублом «изменников» в прихожей.

Ясно, что в такой обстановке рано или поздно кто-то должен был исчезнуть, но поскольку в среде «протогеровистов» постоянно царили разброд и шатание, а структура, создаваемая Иванушкой, работала как часы, утром 7 июля 1928 года не повезло Протогерову. В тот же день Скромный издал циркуляр, уведомивший всех, кого это касалось: героям слава, но демократия и теория классовой борьбы как «питательная среда измены» кончились. Никаких съездов, ЦК отныне назначает вождь, а кто не согласен, пусть уезжает в Бразилию. Старым камрадам можем купить билет.

Несогласных оказалось много, но основная часть ячеек Пиринского края и Софии встали на сторону Иванушки, — и лидеры оппозиции во главе с Перо Шандановым, тоже метившим в вожди, сознавая, что нового тура игры на выбивание не потянут, собравшись на курултай, решили защитить демократию в Организации одним ударом и всеми средствами. На югославской стороне границы (власти королевства знали, но показательно глядели в сторону) сформировали небольшую, но настоящую армию, включив туда всех, кто хотел, вплоть до эмигрантов-коммунистов, и вторглись в пределы «государства в государстве».

Такого еще не бывало, да и фактор внезапности обнадеживал. Однако позиции «автономистов» в их квазиавтономии, где даже членство в других партиях не поощрялось, были слишком прочны. Проиграв 25 июля весьма солидное, с применением артиллерии, полевое сражение, а 20 августа обломившись при втором подходе еще круче, демократы бежали обратно на югославскую территорию, подсчитали потери и, поплакав над гробами, изменили тактику.