Учредили отряды связи, саперные и железнодорожные роты. Появилась разведка с агентурой везде, вплоть до Генштаба и Дворца, контрразведкой, «политической полицией» и «комиссией по исполнению наказаний» в отношении «предателей, болтунов и отступников от дела коммунизма». В сельской местности загуляли крохотные «красные» четы, «организовывая и пропагандируя» население, то есть налетая на села и устраивая террор против местных властей, в сущности совершенно аполитичных, — а уж если кто-то казался «отъявленным реакционером», так и вовсе.
Естественно, немалое внимание уделили столь перспективному направлению, как индивидуальный террор — в основном силами малюсеньких, тяготеющих к коммунистам, но дорожащих свободой анархистских групп. Работали тонко, просто выделяя деньги, а задачи даже не ставя — типа, стреляйте кого хотите, враги у нас общие. Разве что изредка просили обкатать в деле талантливую «красную» молодежь из боевой группы «Чека» (кстати сказать, именно тогда засияла звезда молодого Вылко Червенкова, и это имя я вам рекомендую запомнить).
Долго ли, коротко ли, но к Рождеству 1924-го в Болгарии активно действовали уже 17 отрядов общей численностью примерно в 600 человек, не считая анархистов, а «прогрессивная пресса» (Янков, сам акула пера, умел работать с коллегами) гремела и звенела, прославляя «юных борцов с кровавым режимом», соколов и буревестников. И к концу января напуганные «обыватели» громко зашелестели, а власти оказались в совершенно идиотской ситуации. Всем было понятно, что нужно что-то делать, кабинет заседал чуть ли не ежедневно, полицию и армию привели в состояние «экстренной готовности», составлялись «черные списки» вероятных нелегалов, заподозренных увольняли с госслужбы, на улице запретили собираться больше трех, — но всё без толку.
Хуже того, на Цанкова начались наезды в собственной фракции: люди Ляпчева требовали «покончить с безобразием законными методами или уйти в отставку, уступив место тем, кто сумеет договориться с лидерами общественного протеста», однако на предложение войти в правительство и показать себя в деле шарахались и вводить чрезвычайное положение отказывались. А «покидать мостик в бурю» профессор, как сам он вспоминал, считал недостойным, полагая своим долгом привести страну в порядок, опираясь на военных.
Но попытка намекнуть военному министру: «А не взять ли армии вожжи?» — встретила полное непонимание. То есть, в общем-то, против военного переворота Иван Вылков не возражал, да вот ответственности боялся, и к тому же популярность его в Военной лиге к тому времени упала (слишком покровительствовал подхалимам), и министр не без оснований подозревал, что, ежели «капитаны» возьмут власть, лично ему светит вылететь в кювет. Тем более что не раз уже упомянутый генерал Никола Жеков чуть ли не во всеуслышание рассуждал о том, что «только армия в союзе с ответственными политиками способна избавить страну от кучки авантюристов», и у Вылкова просто не хватало времени, купируя разговорчики в строю, еще чему-то уделять внимание.
Тем не менее что-то делать было надо, а поскольку царь от разговоров на эту тему категорически уклонялся, премьер, посовещавшись с военным министром и министром внутренних дел генералом Иваном Русевым (в это время их так и называли — «тройкой»), постановил: дальнейшее бездействие — «безответственно и преступно». А раз «возмущение оппозиции» погасить не получается, то есть смысл «рекрутировать гражданских активистов» — чтобы урезонили. Естественно, негласно, сугубо по личным каналам. Генерал связался с кем нужно — в первую очередь, с Иванушкой Михайловым, и вскоре в Софии стреляли уже не только «красные», но и по «красным», включая «сочувствующих» и просто слишком голосистых журналюг, и поймать стрелков, именуемых в СМИ «безответственными факторами», полиции никак не удавалось. А на селе начали формироваться «контрчеты» из добровольцев, семьи которых так или иначе пострадали от «революционной агитации».
Ничего удивительного в том, что контакты между членами ЦК свелись к минимуму, связи рвались, встречи становились всё реже. Постоянные прочесывания давали результат: явки анархистов проваливались, штурмы и аресты уже вызывали симпатии населения, требовавшего покончить с беспределом, и в конечном итоге 10 марта 1925 года Цанков провел через перепуганное пальбой с обеих сторон Народное собрание закон «Об изменениях в Законе о защите государства», каждая статья которого теперь завершалась словами «к смертной казни через повешение».
Вешать теперь предполагалось не только террористов, но и «пособников, в чем бы это пособничество ни заключалось», а также за «любое соучастие в деятельности запрещенных судом партийных организаций». Разве что для «лиц, предоставивших кров преступнику, не подозревая, что укрываемый может быть привлечен к ответственности по ЗЗД[122]» предусматривалось смягчение: «15 лет тюремного заключения, если суд сочтет это целесообразным». Особым подзаконным актом органам местной власти предписали «составить списки предположительных преступников или их возможных пособников».
Однако даже такие экстралегальные меры не дали должного эффекта. Вернее, дали, но не тот, на который рассчитывало правительство. В ответ на новые законы и контртеррор Коста Янков и его «отдел», с удовлетворением отметив, что страну всё же «раскачали», а значит, всё путем — движутся туда, куда и задумано, благодаря строжайшей конспирации даже потерь почти не неся, раскрутили такую волну «контрконтртеррора», что всё, происходившее раньше, казалось уже верхом гуманизма.
И вот теперь-то «внутренний» ЦК, каким «левым» он ни был и как ни стремился к восстанию, испугался всерьез. Да и тов. Димитров с тов. Благоевым в своем уютном зарубежье начали соображать, что всё идет как-то не так. В изрядной мере утратив контроль за финансами и активом, руководство БКП перестало и управлять событиями, но плелось у них в хвосте, и даже если было о чем-то в курсе, то лишь потому, что Коста Янков, не отрицая вовсе партийную дисциплину, о некоторых планах докладывал (впрочем, не всем, а только тем, в чьей поддержке был уверен, никаких возражений, однако, даже от них не принимая).
В принципе, если уж на то пошло, пенять «старшим товарищам» и «вождям» следовало только на себя: ситуация была создана ими от макушки до копчика. И трудно не согласиться с профессором Риттой Гришиной, жестко пишущей о «кучке экзальтированных личностей, исходивших из требований как ультрареволюционной идеологии, так и заговорщической практики, к тому же связывавших свои планы, в том числе личные, с дипломатией и спецслужбами враждебных в то время Болгарии государств».
Так оно, видимо, и было, и думали они — естественно, не отдавая себе в этом отчета — «главным образом, о собствен ном приходе к власти, невзирая на цену». Однако в тот момент, плохо понимая, куда телега катится, лидеры впали в истерику. Косту попробовали сместить, но Военная организация бумажку с подписями просто проигнорировала. Попытались урезонить, ссылаясь на мнение Зарубежного Центра: дескать, тактика индивидуального террора и диверсий без всеобщего восстания обречена на провал, а восстание в существующих условиях невозможно. Коста отмахнулся: дескать, при всем уважении, что они там понимают в местной обстановке...
А предъявление данных, поступивших по линии ОГПУ, о «подготовке властями серьезной превентивной провокации, чтобы физически уничтожить весь состав подполья» практически с мольбой не поддаваться на провокации нaчальника Штаба только обрадовало: в своих силах он был более чем уверен, полагал, что как раз сам провоцирует, и, больше того, уже имел на такой случай тщательно разработанный план.
Единственное, на что он, безмерно уважая мнение Москвы, соглашался, — это подчиниться прямому указанию «Спасителя[123] нашего или Коминтерна», но Спаситель голоса не подавал, а в Коминтерне сами не знали, что лучше, по-прежнему склоняясь к тому, что восстания в любой форме никогда не бывают лишними. Лишь 12 апреля, после панического по форме и содержанию заявления Коларова, ЦК РКП(б) приказал тов. Зиновьеву принять во внимание «оценку ситуации вождями болгарского пролетариата», и только 15 апреля Президиум ИККИ обязал наконец БКП отказаться от курса на вооруженное восстание в ближайшее время.
Тем же постановлением лидерам Военной организации предписали немедленно покончить с практикой индивидуального террора, распустить четы, а главное, «по получении сего поступить в распоряжение ЦК БКП», то есть выйти из свободного полета. Далее как положено. В тот же день шифрованный документ под грифом «Строго секретно, чрезвычайно срочно» со спецкурьером убыл в Болгарию. Но было уже поздно.
Разобраться в том, что случилось 16 апреля, в рамках ликбеза невозможно. Да и в десятках пухлых томов, при всем том, что авторы прорыли архивы до донышка, полного ответа по сей день не найти. Множество нюансиков остаются во мраке, и не уверен, что когда-нибудь всё прояснится. Но если говорить в общем, то начать, видимо, следует с того, что у Косты Янкова был план, и заключался он в том, что ежели как-то исхитриться и смахнуть с доски всю власть разом, то в неизбежной каше, имея отмобилизованную, вооруженную и повязанную кровью структуру, очень даже можно пройти в дамки.
