Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 144)

И поехало. Первые же вылазки оказались успешны, население поддержало, люди в отряд пошли, и вскоре у Тодорова было уже 14 человек, потом 22, потом три десятка. Много или мало? Как сказать... «Красные» в 1943-м начинали партизанскую борьбу примерно так же, и на эффективности действий малое число бойцов никак не сказывалось. Как вспоминает Константин Кюлюмов, один из ответственных за «очищение края от уголовных элементов», «банда Герасима Тодорова удерживала территорию бывшей Санданской околии, большую часть сел того края, немалую часть Разлога и дальше, — короче, вся Пиринская планина! То была не только крупнейшая банда Болгарии, но и наиопаснейшая, ибо она, еще не успев разрастись, контролировала территорию, на которой почти что была ликвидирована народная власть».

При этом, зачищая «красную» власть на местах, Герасим не зверствовал, предпочитая ограничиваться предупреждениями, — но и этого хватало. После его визита оставаться при исполнении не рисковал никто. Даже с «чужаками», присланными из Югославии, он был относительно гуманен: например, некоего Петра Макеревского, активно работавшего на Белград, но по-человечески помогавшего его семье, не тронул, пояснив: «Убил бы тебя, потому что враг, но ты хороший человек, отдал свои ботинки племяннику моему, чтобы мог ходить в школу, за сестру перед милицией заступился. Живи, если так, но стыдись. Вы, коммунисты, лжецы. Видел я настоящих коммунистов, не согласен с ними, но уважаю. А вы не коммунисты».

А ряды росли, особенно после казни Николы Петкова, потрясшей многих. Присоединялись и недобитые «автономисты», и «оранжевые», и «звенари», и лично Михаил Думбалаков, ставший идеологом войны. Появилось даже несколько «красных» — не свеженьких, призыва 1944 года, а из ветеранов, не понимавших, что творит их партия, но недовольных. Были и классические «фашисты» — царские офицеры, чудом избежавшие ареста. Общий язык как-то находили все.

Так что к февралю «6-й Пиринский полк» вырос до сотни с лишним человек, разделившись на два «батальона», — а люди продолжали идти. И «ятаков» — пособников — тоже становилось всё больше. А в начале марта в далеком Мадриде некие англичане сообщили о событиях в его родных краях Ивану (Иванушкой пожилого, хорошо за полтинник, мужика назвать уже трудно) Михайлову, и тот засобирался в путь. «Я не собирался никого возглавлять, — писал он впоследствии, — я хотел просто быть там, где нужен, и помочь храброму мальчику. У меня было всего две руки, но обе они стреляли одинаково хорошо. И когда я сообщил об этом Менче, Менча ушла, а потом вернулась с собранным чемоданом и сказала: "Что бы с тобой ни случилось, Ванче, помни: я люблю тебя"».

Впрочем, с включением в сценарий «водача» ВМРО сэры затянули. Ясно почему — фигура слишком тяжелая, таких в дебюте не используют, но факт есть факт. Иван успел добраться только до Рима, а потом ехать стало некуда. События в Пиринском крае уже сильно волновали власть, помнившую, с чего начинала она сама, и 9 марта 1948 года началась операция «Олень». Более шести тысяч милиционеров и солдат блокировали большую часть Северного Пирина.

В условиях осадного положения и полной зачистки сел четники были изолированы от «ятаков» (с теми не церемонились, как при Филове, если не круче), рассеяны и разбиты. Немалой ценой со стороны властей — примерно то ли 300, то ли 400 «двухсотых», но все-таки. Из партизан погибли 42 бойца, в плен взяли столько же, вырваться удалось мало кому, сам Герасим, попав в окружение, подорвал себя гранатой, прихватив на тот свет четырех солдат, — и 4 апреля всё было кончено.

Из ста сорока человек арестованных под суд пошли 125. Из них 106 сели, 13 повесили, двоих расстреляли, — но спустя всего три недели после гибели «6-го Пиринского полка» из Греции в Болгарию прорвалась чета Борислава Атанасова, собиравшего за кордоном подкрепление, и война в планинах пошла по новой, хотя уже более не набрала такого размаха. И всё же...

И всё же дело партизан не пропало даром. Пусть ненадолго, всего на несколько месяцев, но внедрение в сельской глубинке «культурной автономии» забуксовало. Власти, опасаясь вовсе уж перегнуть палку, поручили кому следует разработать «смягченный вариант агитации и пропаганды», а спустя еще несколько месяцев — время было плотное, вбиравшее в месяцы то, на что обычно уходили годы, — все варианты, даже самые «смягченные», утратили актуальность.

Всё дальнейшее настолько прямо проистекает из знаменитой «Первой социалистической», пусть и холодной, но войны, то есть конфликта между Москвой и Белградом, что обойтись без краткого экскурса просто невозможно.

В принципе, если вовсе уж сжимать досуха, столкнулись две Личности, по-разному видевшие мироустройство. Тов. Тито, безусловно, был «красным» до мозга костей и в смысле построения коммунизма во всем мире полностью признавал верховенство ВКП(б) и лично тов. Сталина. Но при этом он вовсе не считал себя чьим-то вассалом и вообще чем-либо кому-то обязанным в политическом плане как лидер независимого государства.

Его можно понять. Он был не слишком обязан Москве (НОАЮ встала сперва на местных ресурсах, потом продолжала деятельность с помощью сэров, а советские товарищи пришли уже под финал), и у него, полухорвата-полусловенца, отсутствовали сантименты типа «майка Русия». Тито, подобно тов. Димитрову, не рассматривал советский опыт как панацею, исповедуя принцип «Мы пойдем своим путем!», то есть реально веря в идею народной демократии. Только, в отличие от тов. Димитрова, не пройдя через сито московских чисток, он очень высоко ценил себя, кто бы ни давил.

Естественно, Кремлем такое не поощрялось. Уже в мае 1945-го, после заявления тов. Тито о том, что Югославия отныне «не будет являться предметом торгов и диспутов великих держав и сама будет определять свой путь и развитие», в Москве слегка насторожились, ибо ситуацию видели иначе. А уж потом и вовсе — прав Милан Ристович — «активность Белграда, проявившего себя в качестве ведущей силы на Балканах, вызывала опасения и в западных столицах, и в Москве».

Тем не менее легчайшее раздражение тов. Сталина довольно долго не перерастало во что-то серьезное. Строптивость молодого белградского товарища сердила его, насколько можно понять, как непослушание любимого сына, который рано или поздно перебесится и поймет, что папа плохого не подскажет, а потом и примет наследство.

Так что уже не раз упомянутую идею Балканской Федерации в Кремле достаточно долго и принимали, и одобряли, и даже подталкивали. Именно в варианте тов. Тито, советуя ему: «Вам надо проглотить Албанию — чем скорее, тем лучше». И всем было хорошо, ибо для тов. Тито это означало первый шаг к гегемонии на Балканах, а для тов. Сталина — решение уже тогда нехорошего «косовского вопроса». Хотя, в общем, не отвергали с порога и вариант тов. Димитрова, видевшего будущую Федерацию как результат «быстрой серии договоров», охватывающей «весь Балканский полуостров».

Тов. Сталин и тов. Тито

Проблема, однако, заключалась в том, что тов. Тито постоянно забывал советоваться с Москвой, а у Москвы были свои планы, во многом порожденные всё той же «необходимостью концентрации сил перед лицом врага». Тов. Сталина вполне устраивали небольшие федерации — ибо так легче мобилизоваться, но совершенно не устраивали «глобальные блоки», руководство которых при случае могло не послушаться указаний единого штаба. Пусть даже на возможность такого варианта пока что ничего не указывало, но лучше перебдеть.

И в начале 1948-го прилетел первый камушек. 17 января в «Правде» (то есть с высочайшего ведома) появилась статья тов. Димитрова: «Народы Болгарии, Югославии, Албании, Чехословакии, Польши, Венгрии, а возможно, и Греции сами решат, что создать». А уже 29 января та же «Правда» зарычала: «Мы опубликовали заявление тов. Димитрова, но это не значит, что мы разделяем его мнение. Напротив, мы считаем, что эти страны не требуют навязчивых и фантастических “федераций" и “конфедераций"».

Опубликовать, чтобы указать на ошибки, было вполне в стиле Кремля. Это была прелюдия к «товарищескому разговору», и в начале февраля тов. Тито и тов. Димитрова, в самом деле, пригласили в Москву. Однако если дрессированный тов. Димитров прибыл сам, то «строптивый сынок» из Белграда предпочел прислать двух самых доверенных лиц — Эдварда Карделя и Милована Джиласа, в мемуарах которого подробно изложены детали встречи 10 февраля, по ходу которой тов. Сталин и Молотов читали им, «как первоклассникам, лекцию о правильной ленинской политике в области межгосударственных отношений».

Реакция гостей оказалась предсказуемо разной. Выслушав нотацию насчет «недопустимости особых внешнеполитических линий без предварительных консультаций с СССР», тов. Димитров мгновенно признал «значительные ошибки относительно фантастических планов Восточно-Европейской федерации» и поклялся придерживаться «правильной линии». А вот белградский тандем, естественно, мог только заверить, что всё передадут тов. Тито, в том числе и новое требование Кремля: до всяких объединений с Албанией срочно создавать Федерацию — но с центром не в Белграде, а в Софии.

Короче говоря, коса нашла на камень. Выслушав вернувшихся из Москвы посланцев, тов. Тито, прекрасно всё понявший, заявил, что у Югославии «нет никаких разногласий с братским СССР в области внешней политики», но быстрая федерация с Болгарией «в таком формате и на таких условиях напоминает троянского коня, поэтому данный вопрос следует отложить до полного согласования».