Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 146)

Еще в мае 1948-го тов. Петрушевский, главный военный советник в Болгарии, сообщал, что генерал Иван Кинов, начальник Генштаба, жаловался ему: дескать, «некоторые лица считают, что роль Советского Союза в деле освобождения Болгарии не так уж велика, что сами они сделали для своего освобождения очень много». Правда, как указывалось далее, «никакой организации, конечно, нет, есть только подобные настроения», но по контексту можно было понять, что речь идет о тов. Костове — заместителе премьера, тов. Югове — главе МВД и еще о паре министров чуть пониже рангом.

Не Бог весть что, конечно, но все-таки. К тому же на тов. Костова имелся дополнительный компроматик: еще в 1947-м он позволял себе выражать сожаление, что табак и розовое масло СССР закупает по ценам ниже, чем Запад, в связи с чем попытался засекретить важную экономическую информацию не только от Запада, но и от Москвы. Да еще и в беседе с самим тов. Сталиным что-то лопотал о тарифах (то есть о том, что хотелось бы самим определять цены на вывозимые в третьи страны товары). Естественно, Иосиф Виссарионович счел такой фокус недопустимым, запомнил и время от времени, вспоминая тов. Костова, ворчал что-то о «двойственности позиции», справедливо указывая, что именно с экономики начался конфликт с отщепенцем Тито.

Короче говоря, досье на бывшего тов. Папуаса имелось. Но, с другой стороны, знали в Кремле и то, что Трайчо — фанатичный, до последнего вздоха, поклонник лично тов. Сталина, а главное — убежденный враг белградского отступника. Без примеси. Почему, я, честно говоря, не разобрался. Были там и политика — категорическое нежелание «сливаться» с Белградом, ибо «Тито нас сожрет» (даже тов. Димитров не мог тов. Костова переубедить), и разногласия по Пиринскому краю, и много чего еще.

Но было, похоже, и что-то личное. Причем абсолютно взаимно: отщепенец Тито тов. Костова тоже терпеть не мог, считал главной помехой в деле охмурения Софии и постоянно вбрасывал что-то типа: «Вот в 1942-м весь ЦК расстреляли, и только ему пожизненное, — почему?» — с выводом: «У нас есть доказательства, что агенты известных капиталистических государств превратились в ряд функционеров некоторых коммунистических партий». Но это тоже играло на пользу Трайчо, поскольку любой вброс из Белграда в Москве теперь считали доказательством в защиту.

Короче говоря, в Кремле сомневались, размышляли и, анализируя время от времени получаемые из Софии (от тов. Червенкова, которому негласно поручили заняться вопросом) «колоды», карту с Папуасом неизменно откладывали в сторону. Недалеко, чтобы, ежели что, недолго искать, но откладывали. Как и некоторые другие карты, типа, скажем, тов. Добри Терпешева, бывшего главкома НОПА, которому лично тов. Сталин почему-то верил. Зато чем дальше, тем больше интересовались картой тов. Югова.

Тут, правда, никаким «титоизмом» даже в намеке не пахло, и послушен он был на зависть аж самому тов. Червенкову, зато по остальным статьям подходил как нельзя лучше: «главорез» (мало кто любит, а многие ненавидят), амбициозен (в контрах с эмигрантами), а главное, туповат и, следовательно, легко заменим. В придачу же, поскольку «состав» за таким «паровозиком» потянуть было сложно, Кремль дал рекомендацию привлечь к ответственности некоего тов. Чанкова.

Однако тов. Червенков, как ни странно, раз за разом находил аргументы в пользу тов. Югова, с которым вообще-то не ладил, и тов. Чанкова тоже брал под защиту, зато персона тов. Костова, вопреки очевидной неохоте Кремля ее рассматривать, в «колодах» возникала вновь и вновь. В Софии явно не желали выводить Папуаса из-под удара.

Нельзя сказать, что такой опытный партийный волк, как Папуас, не насторожился. Он имел сеть информаторов во всех структурах и чуял, что ветер дует нехороший, но ничего конкретного выяснить, а значит, и предпринять не мог. А потом, 7 марта, в Москву самолетом отправили тов. Димитрова, накануне плохо себя почувствовавшего.

Потом уже начались слухи и сплетни: дескать, то ли тов. Вышинский «заманил в самолет и увез», то ли тов. Берия, «уезжая из Болгарии, насильно вывез», — а на самом деле всё куда прозаичнее: очень больной человек действительно почувствовал себя худо и поехал в Москву на внеплановый осмотр, как до того бывало нередко.

Правда, оттуда он уже не вернулся, однако оснований для какой-то конспирологии нет: в каком стационаре лежал, известно, диагнозы и процедуры не секрет, с кем встречался — тоже. И тем не менее факт есть факт: из активной деятельности человек-легенда выпал, а замещать его остался, разумеется, тов. Костов. Однако в тот же день, сразу после того, как самолет взлетел, состоялось заседание Политбюро, по ходу которого тов. Коларов, тов. Червенков, тов. Югов и еще кто-то «буквально набросились» на и.о. премьера, обвинив его непонятно в чем (протокола нет), выразив недоверие и поручив «временно» возглавить правительство тов. Червенкову.

Правила этой игры тов. Костов знал слишком хорошо и потому меры принял сразу — благо, не арестовали и даже от работы не отстранили, поручив какие-то мелкие дела.

В Москву — во все инстанции — и в госпиталь к тов. Димитрову пошли подробные, хорошо продуманные письма с просьбой вмешаться и детальными опровержениями всех «бесстыжих наветов».

Ответов адресант не дождался. Однако нельзя сказать, что Кремль не услышал. В архивах сохранились «записки» тов. Димитрова, ручавшегося за тов. Костова «как за себя». Вопрос, как пишет Олег Медников, дважды обсуждали тов. Сталин и тов. Молотов. И...

25 марта, накануне открытия пленума ЦК БКП[186], в Софию пришло «официальное мнение» с совершенно четким указанием: «Вопрос о поведении тов. Костова следует считать исчерпанным».

Вручали письма в экстраординарном режиме: не через секретариат, а группе адресатов, каждому копия под расписку. По сути это означало, что тов. Сталин принял решение (безусловно, с учетом позиции тов. Димитрова, получавшего в госпитале запросы и подробно отвечавшего). То есть, называя вещи своими именами, поступил приказ: отстаньте от него. С дополнением «для служебного пользования», советовавшим «подумать» над некими тов. Стефановым и тов. Чанковым, тоже достаточно крупными и «кажущимися подозрительными» картами в «колоде» БКП. И тем не менее...

Тем не менее мнение тов. Сталина учтено не было. Вопреки требованию, на пленуме письмо не зачитали (сослались потом на техническую погрешность, виновник которой, разумеется, был наказан), и начался пленум с вопроса о персональном деле тов. Костова и его «ярко выраженном националистическом уклоне». Правда, пока что терпилу всего лишь сместили с поста вице-премьера и вывели из Политбюро, но старт был дан, а рыбка задом не плывет.

Трайчо Костов

Теперь, после голосования, Кремль уже просто не мог настаивать на своем. Вернее, мог, но в таком варианте «отщепенцами» пришлось бы объявлять адресатов письма, то есть почти весь состав Политбюро ЦК БКП, а на это пойти было невозможно. Казалось бы, странно: почему все-таки, столкнувшись с таким непослушанием, Кремль не только спустил его на тормозах, но и включился в процесс, чуть позже даже прислав группу «специалистов»?

Если по логике, ответ только один. Скорее всего, тов. Сталину было в общем всё равно, кто кого в Софии повесит. Тов. Костов, в конце концов, не был вовсе уж непорочен, он все-таки допустил ряд просчетов, так что делать полную ставку на него не казалось целесообразным — а значит, не было и нужды вмешиваться сверх меры. При условии, разумеется, что на коне в итоге окажется человек, не способный повторить «фокус» Тито ни при каких вариантах.

Всё остальное тов. Сталин — всё же не хозяин, а просто старший товарищ — доверил младшим товарищам из Софии. А уж они постарались — каждый, конечно, по своим соображениям. Допустим, тов. Коларов, как выяснилось, устал сидеть в тени тов. Димитрова и теперь, когда тот на ладан дышал (даром, что и сам был примерно в таком же состоянии), таил амбиции хоть недолго побыть первым, в связи с чем рвал тов. Костова с молодым задором — благо, ненавидел люто.

К слову сказать, ненавидел по весьма веской причине. «Незадолго до того, — вспоминал позже тот самый тов. Чанков, которому свезло не стать козлом отпущения, — на одном из заседаний президиума V съезда БКП, распорядитель, беспокоясь за место для Костова, грубо указал Василу Коларову, что он должен знать, где ему садиться, прибавив при этом пословицу "Каждая лягушка должна знать свое болото". Коларов был очень трепетен к своему авторитету и такого не забывал, а в то время он уже смотрел на мир особенными глазами».

Так что тов. Червенкову, можно сказать, крупно повезло. Он должен был начать, но с удовольствием пропустил заслуженного маразматика вперед: соперника в полутрупе главный кандидат в грядущие вожди не видел и против того, чтобы дать рамолику[187] возможность отвести душу, не возражал, ибо очень уж удобная подвернулась ширма (спустя годы, когда товарищи начнут рвать уже его за убийство Костова, он будет валить всё на давно покойного тов. Коларова, «давлению которого, учитывая его авторитет, не мог противостоять»).

А вот, скажем, тов. Югову было всё равно, кого топить, лишь бы самому выскочить. Тов. Червенков, вернувшись из Москвы, поставил его — как главного исполнителя будущего действа — в известность и по секрету рассказал о том, что в списках кандидатов было и его (Югова) имя, однако друг прикрыл друга, так что теперь главе МВД придется постараться, чтобы оправдать доверие.