Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 145)

Сразу вслед за тем, справедливо расценив демарш как «демонстративный вызов», Москва заявила об отзыве всех советников и «приостановке» выделения финансовой помощи, на что тов. Тито отреагировал и вовсе возмутительно: «На нас оказывают экономическое давление. Мы должны ориентироваться на собственные силы», запретив впредь давать любую информацию советским специалистам.

Началась переписка «братских» ЦК. Поначалу довольно спокойная — Белград, следует признать, не хотел обострения и работал на полутонах, выражая готовность к компромиссу, — однако, поскольку Москва требовала ответа в стиле «да или нет?», быстро накаляющаяся. В марте тов. Сталин и тов. Молотов повысили градус, направив открытое письмо членам ЦК КПЮ, через голову их руководства, в котором фактически призвали «здоровые силы» выступить против Тито.

Естественно, тов. Тито отреагировал крайне жестко, а тов. Сталин в ответ потребовал вынести вопрос на срочное заседание Коминформа. И вновь — отказ, расцененный в Москве как «переход на путь раскола единого социалистического фронта стран народной демократии и Советского Союза». А это в переводе с партийного означало, что тов. Тито, возможно, уже «не товарищ», а следовательно, «вести беседу в кулуарах перестало быть целесообразным».

27-29 июня в Бухаресте, куда — очень серьезный намек! — срочно перенесли из Белграда штаб-квартиру Коминформа, приняли резолюцию «О положении в КПЮ». Кратко: в Югославии имеют место отождествление внешней политики СССР и стран капитала, непризнание теории классов и классовой борьбы, отказ от ликвидации кулачества и принижение роли пролетариата, переход на путь национализма, отход от марксизма-ленинизма и насаждение «позорного, чисто турецкого, террористического режима». Вывод: Югославия перерождается в «обычное буржуазное государство». Кто «за»? «Против» и воздержавшихся нет. Запишите в протокол.

И даже тогда тов. Тито не поздно еще было «разоружиться перед международным комдвижением». Можно было признать ошибки, посыпать голову пеплом, предложить какие-то шаги навстречу, — однако отщепенец Тито закусил удила. «Проблему взаимоотношений с Москвой, — заявил он, — легко можно было уладить конфиденциально, не вынося сор из избы, однако теперь, когда она стала достоянием остальных партий, мы не собираемся говорить в таком тоне и не позволим говорить в таком тоне с собой. Мы не позволяли этого ни туркам, ни гитлеровцам».

И вот теперь обратного хода не было. Никому. После некоторого ожидания (тов. Сталин всё же надеялся, что балканский упрямец образумится) «Правда» 8 сентября опубликовала редакционную статью «Куда ведет национализм группы Тито в Югославии», окончательно подытожившую: «группа Тито установила террористический режим, находится в состоянии войны со своей партией, вырождается в клику политических убийц».

Спустя год с лишним тезисы этой статьи легли в основу резолюции III заседания Коминформа — «Югославия во власти шпионов и убийц». Но это уже стало только оформлением факта. Первая Социалистическая (холодная, но не ставшая горячей лишь потому, что англосаксы, сообразив, что всё происходящее не блеф, срочно взяли отщепенца Тито «под крышу») началась.

На этом, видимо, спустимся с высоты птичьего полета и вернемся в Болгарию, вставшую по стойке смирно. Ей всё случившееся, как ни странно, принесло некоторые дивиденды: побочным эффектом отказа Москвы от всевозможных балканских «штабов» и «федераций» стало — уже 12 июля — решение «прекратить попытки покушения на болгарский суверенитет в Пиринском крае».

Излишне говорить, что в Софии, где взгляды тов. Димитрова по «македонскому вопросу», не осмеливаясь возражать, разделяли далеко не все, включая тов. Костова, многие были рады. Быстро перекрыли границу. Вовсю пошли «пресечение враждебной пропаганды различных эмиссаров» (учителей, книготорговцев и т.д.) и «ликвидация эксцессов так называемой македонизации» — разумеется, с непременным указанием на необходимость «выяснить, по чьей инициативе такое стало возможным».

Быстро, даже с извинениями, выпустили из лагерей посаженных за «великоболгарский шовинизм» (то есть за «Аз съм българин!»), населению позволили свободно определять, кто кем себя считает. Очень вовремя, следует сказать, ибо мозги за пару лет интенсивного промывания успели обработать серьезно: еще в 1956-м при опросе 178 862 крестьянина назвали себя македонцами, но уже через 10 лет македонцев (сознательных, без кавычек) оказалось всего 9632.

Думается, не особо преувеличу, сказав, что скандал в благородном семействе спас для Болгарии ее юго-запад, в рамках очередного социального эксперимента успешно уплывавший под крылышко Белграда, — но это, повторюсь, было побочным эффектом, о котором никто в тот момент не думал специально. Основным же пунктом повестки дня стал «поиск нежелательных элементов».

И знаете, не надо говорить об «охоте на ведьм». Ведьмы тут ни при чем. И люди тоже. Население Кремля давно уже не оперировало такими категориями. Оно мыслило в философских масштабах, и в смысле политической логики равных ему на тот момент, скорее всего, в мире не было. А логика была проста, безупречна и беспощадна.

С точки зрения исторического материализма ясно, что сам по себе отщепенец Тито никто и ничто, но он отражает тенденцию. Конкретно говоря — «общую волю мелкобуржуазных, объективно реакционных слоев населения [заключающуюся в том, чтобы] избежать интенсивного развития общества в направлении социализма по советскому образцу». Как видите, ничего личного. Просто «объективно», и всё тут.

Кремль подчеркивал, что в этом, по сути, ничего плохого нет: мы и сами, мол, выступали за постепенный, «национальный» путь с учетом своеобразия ситуации в каждой конкретной стране, — но сейчас время военное, и ряды нужно сплотить по максимуму. И без малейшего потакания, ибо «соглашательство» — прямой путь к уходу из социалистического лагеря, то есть к дезертирству. А как карается дезертирство в военное время, всем известно.

Но очень важно: поскольку — еще раз! — отщепенец Тито олицетворяет тенденцию, стало быть, явление это не специфически югославское, но имеется (пусть хотя бы в зачаточной форме) во всех странах народной демократии, а значит, во всех коммунистических партиях, — и тенденцию следует вычищать везде. Начисто, чтобы не повторилось то, за чем недосмотрели в Белграде.

Иными словами, дали отмашку на выявление «титоистов». Везде. И в Варшаве, и в Будапеште, и в Праге, и в Бухаресте, и в Тиране, вообще панически боявшейся «югославской экспансии», — и, естественно, в Софии. С указанием: работать не по вершкам, а по корешкам, поскольку рыба гниет с головы и разгром низовых «обойм» ничего не даст, а вот розыск и ликвидация «потенциальных Тито», напротив, купируют угрозу.

Плюс дополнительная инструкция: искать «потенциальных» следует, скорее, среди тех, кто в войну работал «в полях», поскольку эмиграция была под присмотром и несколько надежнее. Но, правда, с оговоркой, что «в полях» — не основа для приговора, а «в эмиграции» — не гарантия, что не переродился. Так что, товарищи, подходите творчески, без формализма. Вопросы есть?

Вопросов не было. Благо, во всех столицах будущего Варшавского договора потенциальные подозреваемые нужного уровня считались по пальцам. В Софии, например, главным и бесспорным «титоистом», безусловно, был сам тов. Димитров, мало того что лично друживший с отщепенцем Тито, так еще и нагло продолжавший что-то лопотать о «национальном пути», а также уличенный в сохранении связей с Белградом.

Изрядно поломанный непростым жизненным опытом, он, конечно, ни с чем не спорил. Но и не клеймил. Даже в апреле 1948 года, как вспоминает Джилас, случайно встретившийся с Димитровым на вокзале (по пути в Прагу меняли паровозы), болгарский вождь украдкой пожал ему руку и шепнул что-то ободряющее. А в июне, в разгар совещания в Бухаресте, когда ораторы уже хором несли Югославию по кочкам, тов. Димитров пошел еще дальше, тепло поблагодарив отщепенца Тито за поздравление с Днем рождения.

Неудивительно, что в Будапешт, по просьбе Москвы, послали не самого вождя, а тов. Костова, который отщепенца Тито издавна терпеть не мог, в компании надежного до синего звона тов. Червенкова. И тем не менее объявить «отщепенцем и фашистом» тов. Димитрова, живую легенду коммунистического движения, было совершенно немыслимо, и сам тов. Сталин был категорически против, в связи с чем «кандидата» не тронули.

Не тронули и тов. Коларова, фигуру крупную, знаковую, но не слишком влиятельную, тем паче из эмигрантов, многократно проверенного, да плюс ко всему старого и очень больного, без реальной группы поддержки. И тов. Червенков не подходил на роль «паровозика»[185], ибо тоже из эмигрантов, причем крепко-накрепко связан с МВД и (очень важно!) все помнили, что именно он первым, без указаний, почуял и подхватил (еще в 1947-м, в Шклярска-Порембе) новые, еще и в Москве тогда недоформулированные тенденции.

В общем, эмигрантов вывели за скобки и начали сужать круги, выбирая из тех, кто в период войны не был в Москве, то есть мог поддаться чуждым влияниям. А таковых было еще меньше: не считая пары-тройки имен, известных, но всё же второстепенных, «на верхах» круче всех сияли тов. Югов и тов. Костов, причем на обоих имелась и кое-какая информация.