Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 143)

Оно и понятно. В ситуации, когда противостояние со Штатами обострялось чуть ли не по часам, тов. Сталину было не до высоких материй. Он требовал не «интеллектуальных изысков», а консолидации сил и на запросы Софии отвечал в том духе, что «если в стране налицо элементы гражданской войны, а партийные массы нового призыва требуют ужесточения курса, врага нужно бить».

И вот эту формулировку попросил бы запомнить. Да и сам еще напомню. Ибо нюанс с «новым призывом», который «требует», то есть с внезапно возникшей группой поддержки тов. Червенкова, не чувствуя которую за спиной, он вряд ли посмел бы идти ва-банк, принципиально важен. И очень непрост, в отличие от «элементов гражданской войны», с которыми всё, напротив, проще простого: всего и делов, что сила действия равна силе противодействия. А теперь с высот теории спустимся на земную твердь, к практике...

Вероятно, любезный мой читатель обратил внимание на то, что около двух лет «красным» удавалось всё. Укрепляли позиции, легко проводили любые законы, без проблем осуществляли «показательные акции», затыкали рты, щемили и загоняли под шконку союзников по Фронту, демонстративно мозжили оппозицию, вешали уважаемых людей — и всё как по маслу, без сучка, без задоринки. Даже удивительно. Хотя как сказать...

Обществу, встретившему 9 сентября в основном с радостью, как начало чего-то принципиально нового, многое вскоре разонравилось, но оно, ошеломленное резкостью новых властей и полным отсутствием у них комплексов, тупо молчало, пытаясь осмыслить происходящее.

Сколько-то десятков первых горян, ушедших в леса сразу после падения старого режима, спасая свою жизнь, или в 1946-м, так или иначе на что-то обиженных, проблемой не являлись, ибо не являлись тенденцией. Их было немного, они мало на что были способны, и с ними достаточно легко справлялась милиция. Но постепенно смутное недовольство превращалось в понимание, проникало вширь и вглубь, и вполне логично, что сначала это происходило там, где все недоумения раньше всего сплелись в один узел, — в Пиринском крае.

Собственно, о курсе на слияние Болгарии с Югославией в Балканскую Федерацию, инициированном тов. Тито при полной поддержке тов. Димитрова и с полного одобрения тов. Сталина, мы уже говорили. И о его причинах — тоже, равно как и о том, что идею «полного слияния», в связи с протестом Лондона, с которым у Москвы тогда был амур, в 1946-м заморозили, ограничившись «экспресс-македонизацией» болгарского юго-запада на предмет предоставления ему (для начала) «культурной автономии».

А тут уж, что называется, раззудись, плечо. Экстренно писали учебники и книги, придумывали историю, открывали театры, трудоустраивали учителей, командированных из Югославии. Провели перепись, по ходу которой остаться «болгарином» было можно, но сложно, особенно на бессловесном селе. В итоге «македонцами» стали 63 процента населения, но 96 процентов назвали родным языком болгарский.

И так вот шли дальше, этап за этапом, но Cold War вынуждала спешить, тем паче что Москва поторапливала: «Мы будем согласны, если Югославия проглотит Албанию!» — а София, учитывая влияние в Пиринском крае бывших членов «михайловской» ВМРО, которые никогда не бывали бывшими, даже и не прочь была сбросить проблему на соседей.

Были, конечно (об этом тоже упоминалось), и разногласия. Белградские товарищи хотели видеть Болгарию «одной из равноправных народных республик», подчиненных высшей власти в Белграде, а софийские товарищи, не желая вовсе уж терять самостоятельность — да и определенная предубежденность к сербам никуда не делась, хотели конфедерации. Но считалось, что это легко решится по ходу дела, в рабочем порядке, и 1 августа 1947 года стороны подписали соглашение в Бледе — первый документ, официально обрисовавший перспективы.

Серьезный документ, надо сказать: передача Пиринского края Белграду, взамен — отказ Белграда от «западных районов», которые он раньше считал сербскими, а теперь согласился считать болгарскими, а также создание таможенного союза в качестве «первого этапа объединения». Правда, отдавать край сразу София всё же отказалась, оговорив, что отдаст после вступления «на особых основаниях» в Югославскую Федерацию. Но это уже было формальностью: 7 августа 1947 года основные принципы будущего договора изложили публично.

И грянул гром. Причем и с Запада, и с Востока. Дело в том, что в Греции уже вовсю полыхала гражданская война, которую тов. Тито раскручивал изо всех сил, и в Лондоне обоснованно полагали, что за Белградом стоит Москва. В то, что СССР совершенно ни при чем, никто не верил, хотя это было именно так: на самом деле Кремль, пока что не имея Бомбы, обострения не хотел и пытался убедить тов. Захариадиса не устраивать бедлам не ко времени.

Равным образом не верили, что Москва не причастна к «бессрочному» (то есть по факту федеративному) югославско-болгарскому договору. Хотя тоже зря: сей финт был личной инициативой сверх меры рискового тов. Тито, убедившего тов. Димитрова, что с Кремлем обо всем договорился, но реально введшего болгарского лидера в заблуждение, ибо надеялся поставить советских товарищей перед фактом.

Такого тов. Сталин не прощал никому. Состоялся ряд тяжелых бесед. В итоге тов. Тито взял под козырек, но обиделся, тов. Димитров громко и униженно покаялся, заявив, что «не оценил и ошибся», а договор, подписанный все-таки 27 ноября в Евксинограде, заключили всего на 20 лет, несколько успокоив и англосаксов, и «больших друзей» из Москвы и показав им, что их указания юбер аллес[181]. В Кремле всё запомнили и уже не забывали, однако на Олимпе напряжение все-таки временно угасло. А вот на грешной земле, где македонизация раскручивалась на полную катушку, как раз наоборот, набухало, уже перекипая через край.

Тем, кто не помнит, напоминаю: в юго-западных регионах сторонников «македонизма» как такового было совсем не мало. Многие даже ничего не имели против независимой Македонии. Но при этом — «болгарской», этакой себе «второй Болгарии», почти-почти такой же, как первая, однако не совсем. И предельно мало было таких, кому нравилась македонская идея по версии Белграда, с упором на сербские корни.

Соответственно, и реакция на спешное внедрение «культурной автономии» оказалась весьма жесткой. Население злилось, в школах били приехавших из Скопье учителей, студенты протестовали против македонского языка. Власти же за сопротивление «генеральной линии» карали, и жестко.

О процессе над активистами ВМРО уже рассказывалось; стоит лишь отметить, что забирали и гнали в лагеря мелкий люд, на отдельный процесс не тянущий (в целом через административный арест на тот или иной срок прошло до сорока тысяч душ). А уважаемых старых воевод, даром что отошли от дел, просто убивали — на всякий случай, при «невыясненных обстоятельствах».

Всё это само по себе нагнетало напряжение, самые смелые шушкались и сбивались в кружки, начинавшие напоминать подполье, а потом, когда началась «реорганизация кооперативов», ударившая по карману практически всего населения крестьянского края, недовольство усилилось многократно. Зашевелились даже покладистые. И вот в такой ситуации — в начале марта 1947-го — в Софию, выяснить, что же все-таки происходит и чего ждать, поехал некий Герасим Тодоров.

О нем очень коротко. Не молодой и не старый: 36 лет. Потомственный член ВМРО, сторонник Иванушки — стало быть, «красным» не доверял по определению. В 1934-м, когда «автономистов» запретили, а «водач» не скомандовал «В ружье!», от политики отошел, работал лесничим, создал небольшой лесопильный кооператив. После войны вступил в «Звено», ни под какие процессы не попал, ибо по младости лет нигде не успел засветиться, но происходящее переживал остро и в болгарскую столицу как раз и отправился, чтобы пообщаться с видными «звенарями».

Однако с однопартийцами не сложилось: столичные «звенари», уже намертво запуганные «красными» союзниками, ходока бортовали, и Герасим в конце концов побрел искать разъяснений по адресу, данному старшим братом, — к старому, очень известному в Македонии журналисту Михаилу Думбалакову — бывшему четнику, близкому другу тогда еще живого и бывшего в силе Николы Петкова.

И тот разложил ему всё по полочкам, детально объяснив, что нужно делать. И больше того, решив, что парень серьезный, свел с приятелями из посольств UKUSA, подтвердившими, что в стране диктатура, мирным путем которую не столкнешь, и, стало быть, есть смысл воевать — вернее, хотя бы показать миру, что кто-то в Болгарии воюет, и тогда — не дрейфь, парень! — мир откликнется.

Всё правильно. Абсолютно не сомневаясь, что за уходом в горы Велухиотиса[183] и всеми дальнейшими событиями в Греции, включая формирование Демократической армии, стоит Москва, наплевавшая на свое же согласие с тем, что 90 процентов контроля над Грецией принадлежит англосаксам, Вашингтон и Лондон хотели показать Москве, что им, раз так, тоже плевать на 75 процентов контроля СССР над Болгарией.

Так что смастерить «своего Велухиотиса», а если повезет, то и свою Демократическую армию, в болгарских планинах[184] для парней из посольств означало серьезный скачок в карьере. И они старались. Хорошо старались: сюжет остался вне поля зрения безпеки, никак не сыграв на процессе Петкова. Но, как известно, с Петковым и так сделали всё, что нужно, а Герасим, вернувшись домой, 6 мая ушел в леса во главе маленькой, сам-три, четы, пышно названной «Шестым Пиринским полком».