Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 142)

Спустя несколько часов, около полудня, тов. Костов сообщил в Москву: «Затруднения сняты. Кассация отклонена. Сегодня в полночь приговор исполнят. С утра собрания на предприятиях и в селах — резолюции одобрения. [...] Все судебные документы переведем на французский и английский языки и пошлем нашим посольствам за границей, в дружественную прессу, конечно, вместе с разоблачающим документом, который ты указывал непременно получить», и в ночь на 23 сентября (для любителей точных дат и мелких деталей: в 0.15) Никола Димитров Петков, не ждавший появления палачей «и поначалу, осознав, что происходит, впавший в состояние полной прострации, но в последние 10-15 минут внезапно обретший спокойствие и даже некоторое достоинство», был повешен во дворе софийского централа.

А на следующий день, как и обещал тов. Костов, начался ажиотаж. В полном соответствии с инструкцией — «не стесняться, держать не оборонительный, а наступательный тон, принять все меры для парирования злостной клеветнической кампании за границей и для разъяснения значения исполнения приговора внутри страны» — все СМИ страны пиарили «покаянное письмо врага народа Петкова».

По всей стране, от Благоевграда до Каварны и от Силистры до греческого кордона, катилась волна массовых истерик, тщательно подготовленных и одобрявших экзекуцию, причем, похоже, не по обязанности, а от души, поскольку подавалось всё так, что теперь, мол, когда «шпионы и диверсанты» устранены, жить будет лучше, жить будет веселей. А в придачу — как важнейшее — все основные общественные организации, все сколько-нибудь видные общественные деятели, все авторитетные «прорабы человеческих душ» и «мастера культуры» получили предложение «выразить в печати свое положительное отношение к данному вопросу», и от этого предложения невозможно было отказаться...

То есть, возможно, конечно, но, посчитав в уме цену, рисковали немногие. Спустя пару дней после казни за отказ «выразить положительное отношение» и активные протесты арестовали политического мастодонта Атанаса Бурова. Однако осудили его только в ноябре 1952-го, приговорив к двадцати годам за «клевету и иные действия, направленные на дискредитацию правительства в общении с иностранцами». Умер в 1954-м в тюрьме.

Тогда же и за то же загнали в глушь, дав койку в рабочем общежитии, а через некоторое время арестовали и дряхленького, но досадно уважаемого, а потому казавшегося опасным Николу Мушанова; в мае 1951-го, арестованный непонятно за что, он умер после двухсуточного допроса в кабинете тюремного врача. Кто-то говорит: «убили», кто-то — «инфаркт», но я верю вторым: 79 лет все-таки не юность.

Чуть позже, за то же плюс в порядке зачистки (официально — за «организацию банд, саботаж и распространение слухов»), арестовали «не тех земледельцев» и осудили на пожизненное «неправильного оранжевого» Димитра Гичева. Виновным он себя не признал ни на процессе, ни позже, хотя за признание и покаяние обещали помилование. Вышел в 1960-м.

До кучи, мимоходом, имея в планах организовать «большой военный процесс», отозвали из Швейцарии чрезвычайного и полномочного посла Велчева, имя которого мелькнуло в деле Петкова. Отказавшись возвращаться (хватило ума, к тому же есть версия, что друг Кимон о чем-то предупредил, организовав в подарок другу выезд дочки с зятем), он был лишен гражданства, нищенствовал, слегка сойдя с ума и шарахаясь эмиграции, ненавидевшей его как «коллаборациониста», пока не нашелся спонсор из бывших «звенарей». Умер 25 января 1954 года в Париже.

И в том же 1947-м, в октябре, арестовали, а годом позже осудили за «длительную, сознательную и многообразную контрреволюционную и антисоветскую деятельность» последнего «лояльного оппозиционера» Косту Лулчева вместе со всем ЦК эсдеков. Получив 15 лет, Лулчев отбыл в «одиночке» почти 12 и вышел на свободу в 1960-м, не сломавшись, но почти калекой.

В общем, к исходу 1947 года с «легальной оппозицией», а заодно и с пережитком старых времен — поколением «моральных авторитетов», покончили раз и, как тогда думали, навсегда. Мелочи, типа превращения ОФ в симулякр, именуемый «единой политической организацией всех демократических сил народа», самороспуск «попутчиков», включая «Звено» (Кимону Георгиеву как своему в доску и к тому же памятнику предоставили роскошную синекуру), слияние «правильных» эсдеков с БРП, были уже делом техники и решались в рабочем порядке.

Казавшееся невозможным оказалось вполне посильным. Страна, в максимально оскорбительной форме отказавшись от «плана Маршалла» (Кремль урчал от удовольствия), резко развернулась «на путь социализма», что 4 декабря и было зафиксировано новой, единогласно принятой «Димитровской Конституцией». И вывод в декабре 1947-го советских войск не изменил ситуации: «красные», не мытьем так катаньем, крепко-накрепко держали вожжи.

Но если победители думали (а они таки думали!), что теперь, когда звезда поймана и взнуздана, всё в порядке, они ошибались. Самое интересное еще даже не началось, и четы горян, после казни Петкова за пару месяцев выросшие в числе на порядок — с пятидесяти-шестидесяти бойцов до примерно пятисот-шестисот, превратившись из малой докуки в проблему, в списке грядущих сюрпризов были далеко не самым пикантным...

Часть 3. ИГРА НА СЪЕДЕНИЕ

Следует ли жалеть Николу Петкова? По-человечески — да. Лично мне, например, жалко. Политически же его казнь всего лишь знаменовала окончательное утверждение правил, согласно которым человеческая жизнь сама по себе ничего не значила, а смерть была важна как символ — или, если угодно, как «месседж» партнеру. И не следует пенять на пресловутые «родимые пятна коммунизма» — необоснованные репрессии и фальсифицированные процессы. Анархисты Сакко и Ванцетти, в конце концов, тоже умерли в рамках политической целесообразности, а уж про коммунистку Этель Розенберг и говорить нечего, там всё совсем прозрачно.

Окончательно точки над «ё» в истории с Николой Петковым были расставлены сразу после экзекуции, в польском городке Шклярска-Поремба, где делегации девяти компартий официально констатировали раскол мира на два лагеря и, реорганизовав Коминтерн, учредили Коминформ — Информационное бюро коммунистических и рабочих партий, постановив в итоге строить социализм не по «национальным моделям», а по советскому образцу, «доказавшему способность максимально сконцентрировать потенциал масс в условиях противостояния».

Что интересно, болгарская делегация оказалась самой пушистой. На фоне гремящих военной медью выступлений тов. Жданова, Маленкова, Карделя, Берута и других, отрицавших любые компромиссы с «внешним и внутренним врагом», речь тов. Червенкова — по тезисам тов. Димитрова — звучала диссонансом. Естественно, набор мантр о «беспощадной борьбе» (как же без этого — вот и вражину повесили...) прозвучал, но куда мягче, с уже совсем утратившим актуальность нажимом на «национальный путь» к социализму. Но...

Но, вернувшись домой и 14 октября докладывая ЦК о поездке, тов. Червенков внезапно показал удивительный фокус. Вместо спокойного отчета с изложением тезисов своего доклада на встрече он внезапно заговорил от себя — совершенно не по чину, никого не предупредив и ни с кем, даже с тов. Димитровым, который опять лечился в Москве, не посоветовавшись, выставляя оценки и формулируя политические задачи.

Вкратце: работаем плохо, движемся медленно, надо усилить сопротивление экспансии американского империализма, решительно продолжить наступление против реакции в стране и внести принципиальные изменения в проект новой Конституции — «больше социализма». То есть, по большому счету, была проведена самовольная ревизия основных направлений политики партии, к тому же это был наезд на всех старших товарищей, вместе взятых.

По логике, за такое клали партбилет на стол (если не хуже) в два счета. Но Вылко Червенков, как пишет Димитр Драганов, обладал «завидно быстрой реакцией». Относительно молодой и крайне амбициозный эмигрант — известный, но из второразрядных, после возвращения крутившийся на заднем плане и всей карьерой обязанный свойству[180] с тов. Димитровым, он безумно хотел прорваться в первый ряд вождей и, уловив на встрече тенденцию, попер буром, напоказ «идентифицируя себя с новым радикальным курсом», в полном сознании, что если «старики» решат съесть, Москва прикроет.

Вылко Червенков

И выиграл. Старшие товарищи просто не могли открыто идти против генеральной линии, да еще не посоветовавшись с тов. Димитровым, поэтому они только выражали «несогласие с отдельными тезисами», зато ЦК в целом тов. Червенкова поддержал — по всем пунктам, включая те самые «отдельные»: «немедленную национализацию предприятий и решительное наступление на контрреволюционные силы». Был взят курс на обострение классовой борьбы, по старым лекалам и без всяких «национальных путей».

Нет-нет, я понимаю, все эти идейно-теоретические штучки намного скучнее всяких интриг и заговоров. Сплошная тягомотина. Спору нет. Извиняюсь и сочувствую. Но без разъяснения сей скукотищи очень сложно будет понять подоплеку как интриг, так и заговоров, которых впереди еще будет на все вкусы.

А чтобы не очень утомлять, буду краток. Как ни пытался тов. Димитров, видя, что все его личные планы и конструкции летят коту под хвост, тормозить линию тов. Червенкова, как бы ни рассуждал о «вредных заблуждениях», не содержащих «ни грамма марксизма», им с тов. Костовым было всё труднее, тем паче что тов. Коларов загадочно помалкивал, тов. Югов одобрительно кивал, а Москва склонялась совсем не на их сторону.