А вот у Петкова шанс всё еще был, и ему об этом сообщили. Тот самый шанс, который он не использовал на суде: признать вину, подтвердить козни англосаксов и просить о помиловании. Это не было блефом. Что бы ни думали в Софии (скажем, лично тов. Костов почему-то очень хотел видеть Петкова висящим), последнее слово оставалось за «инстанцией», а «инстанция» была настроена мягко: «Логика политической целесообразности не должна вовсе отменять логику гуманизма».
Примерно так, в общем, полагал и тов. Димитров. Так что при условии признания и раскаяния осужденного, то есть после полной и окончательной политической дискредитации, его предполагали помиловать, заменив «шпагат» пожизненным, что в условиях Болгарии на деле означало примерно червонец.
Однако силою вещей всё пошло не так, как предполагалось. Письмо-то осужденный написал (если точно, то аж 10 писем самым влиятельным персонам, от которых зависела его судьба, включая посла СССР), но первые тексты явно никуда не годились.
Петков не скрывал, что не разделяет взгляды коммунистов, объяснял почему, называл имена тех, кто его поддерживал (один из «демократических регентов», экзарх Стефан, влиятельный министр от «Звена»), но категорически отрицал связь с военными заговорщиками и шпионаж. Хуже того, просил поверить, что у него никогда «не было намерения бороться против Отечественного фронта или БРП [...] а только против их ошибок и отхода от согласованной участниками программы действий».
Естественно, это было совсем не то, что нужно, и послания, одно за другим, оседали под грифом «Совершенно секретно», даже не доходя до в очередной раз лечившегося в Москве премьера. А между тем в мире раскручивалась нешуточная кампания в защиту осужденного — и на самых-самых верхах. Именно в эти дни Майкл Этридж, личный эмиссар Трумэна на Балканах, писал президенту: «Надеюсь, Вы приложите все возможные усилия, чтобы предотвратить экзекуцию. [...] Технически эта страна всё еще под контролем Союзной комиссии. [...] Сама наша репутация поставлена на карту, поскольку мы вдохновляли оппозицию в ее борьбе за свободу слова и печати», и «Честный Гарри» нашел время ответить лично: «Я очень высоко ценю мужество м-ра Петкова. Мы делаем всё, что в наших силах, чтобы не допустить его убийства».
18 августа генерал Робертсон и полковник Грин, представители USAUK в Комиссии, письменно попросили ее главу, генерала Черепанова, помочь с отменой акции, «которая по всем признакам представляет грубое нарушение принципов справедливости», но получили ответ: «Казус Петкова является чисто внутренним болгарским вопросом». Аналогично откликнулся на просьбу американского посла и Кремль. И как бы ни давили на Софию, тов. Димитров со товарищи стояли, пардон за каламбур, насмерть, игнорируя призывы, от кого бы они ни исходили, хоть от политиков, хоть от Папы Римского или «гениев эпохи» вроде Франсуа Мориака, хоть даже от защитника тов. Димитрова на Лейпцигском процессе.
Официальная позиция оставалась твердокаменной: наша поляна, что хотим, то и делаем, на том стояли и стоять будем. Хуже того, чем шире набухала кампания, тем жестче, при полном одобрении «инстанции», упиралась София, и это, в принципе, понимали все хоть сколько-то бывшие в теме.
«Говоря между нами, — писал в эти дни британский посол в Москве кому-то из шефов, — вмешавшись в дело столь активно и демонстративно, мы только затягиваем петлю на шее нашего протеже», и умница Стоил Мошанов, уже не раз нами упомянутый, тогда же записал в дневнике: «Боюсь, что новая политика США [...] вопиюще бестактно проводимая у нас Барнсом, принесет в итоге лишь непоправимое зло...».
Короче говоря, хлопотали, переписывались, формировали модальности. А между тем Никола Петков, воспринимаемый «на олимпах» как вопрос принципа, был всего лишь человеком — не из железа и не из бетона, пожилым, интеллигентным и совсем не баррикадного типа. То есть можно сказать, что баррикадного, но в «приличном» варианте, как и д-р Гемето.
Он, сын убитого Димитра Петкова (надеюсь, помните такого премьера и лучшего друга Стамболова?) и брат убитого Петко Петкова (надеюсь, помните такого депутата и злейшего врага Цанкова?), не хотел становиться черточкой между двумя датами на граните, он хотел жить, а его святая поначалу вера в то, что заступничество англосаксов поможет, с каждым днем ужималась, подобно бальзаковской шагреневой коже.
Крайнее неудовольствие сановных адресатов тоном и содержанием «лицемерных, половинчатых отписок» (то есть его первых покаянных писем, где он пытался что-то объяснять) ему передавали исправно, не скрывая вероятных последствий и даже (не знаю, верить ли) показывая фильмы с подробным воспроизведением процедуры повешения. А вслед за тем объясняли, что если еще что-то и может спасти, то только точное исполнение инструкций, присланных болящим тов. Димитровым: «Следует получить от Петкова собственноручно написанное и подписанное им письмо премьер-министру с полным признанием своей вины и раскаянием, с указанием при этом и на его связи с иностранными советниками. Следует также подчеркнуть его совместную антинародную деятельность с Лулчевым, т.е. что они действовали как объединенная оппозиция против народной власти. Письмо необходимо для публикации у нас и за границей как факсимиле, и при наличии этого письма мы можем позволить себе соблюсти известное условие».
Тон петковских писем от раза к разу делался всё более жалобным, покаянным, но получателям по-прежнему чего-то не хватало. Им нужно было, чтобы шло от сердца. «Очередное покаяние Петкова, — рапортовал тов. Костов вождю 13 сентября, — вновь никуда не годится. Оно откровенно несерьезно и никак не удовлетворительно. Сегодня намереваемся обсудить», и в тот же день, по итогам обсуждения, было решено приводить приговор в исполнение.
Правда, против «ненужной поспешности» вдруг высказался Васил Коларов. По натуре жестокий, без комплексов, он сомневался в этой ситуации насчет целесообразности «необратимых действий», упирая на то, что «некоторая спорность отдельных моментов может лишить Болгарию симпатий части широких демократических и антифашистских кругов, и не только у нас, но и за границей, что необходимо предвидеть и учесть».
В общем-то, не без резона. Вот только логика вовсю раскручивавшейся Cold War, предполагавшая беспощадную борьбу с Западом без оглядки на «возможных попутчиков», полностью зачеркивала аргументы тов. Коларова. И тов. Димитров — «не без сожаления, не без долгих раздумий», как записано у него в дневнике, — поддержал мнение софийских товарищей. 15 сентября он доложил свою точку зрения тов. Сталину и Молотову: «После того как англичане и американцы вмешались в это дело и предъявили категорическое требование отмены смертного приговора, вопрос получает особое значение. Затрагивается суверенитет Болгарии и дается возможность нового поощрения реакции в стране.
Если смертный приговор не будет исполнен, это будет расценено внутри страны и за границей как капитуляция перед внешним вмешательством и, несомненно, поощрит интервентов на новое вмешательство. Если же приговор будет исполнен, это послужит поводом для новой злостной кампании против Болгарии и оттолкнет от нас, хотя и временно, ряд людей за границей, которые относятся с симпатией к Болгарии. Большинство наших товарищей, выбирая в данном случае меньшее зло, считают, что приговор должен быть исполнен. [...] Взвешивая все плюсы и минусы, отбросив как несущественные все человеческие соображения, я лично полагаю, что для нас исполнение приговора принесет менее неприятные последствия, чем его неисполнение».
Оригинал письма опубликован с резолюцией тов. Поскребышева: «т[ов.] Ст[алин] не вполне доволен таким поворотом, но считает: т[ов.] Димитр[ов], пожалуй что, прав, т[ов.] Молотов такого же мнения и хотел сообщить т[ов.] Димитрову...», так что уже 17 сентября тов. Димитров, сообщая тов. Костову и Коларову свои соображения (в общем те же самые), подвел итог: «Именно сегодня мы обязаны дать наглядный твердый урок любому, кто пытается подорвать народную власть и вмешивается в наши внутренние дела. [...] Действуйте твердо с дальним государственным прицелом... [...] Приговор следует привести в исполнение, уже независимо от того, какие заявления сделал бы осужденный, однако перед тем следует добиться от него именно тех заявлений, которые нам настоятельно необходимы. Таково мнение и наших друзей».
Это финиш. И не спрашивайте меня, как человек, по себе знающий, каково быть в шкуре Петкова (по Лейпцигу, черт побери, знающий!), мог такое писать. Главное, что смог. Не расслабился. Но приговоренный об этом, разумеется, не знал. Зато знал (вырезку из газеты показали) другое: США сообщили об установлении с Болгарией дипломатических отношений — значит, рассчитывать уже не на что, и казнь не состоится только при условии подписания им «именно тех заявлений», которые очень нужны властям (и от которых, как мы знаем, уже ничего не зависело). И...
Рано-рано утром 22 сентября, после встречи в тюрьме с кем-то очень важным — настолько важным, что не поверить его гарантиям было невозможно (вот только с кем конкретно, не смог установить даже академик Исусов), — Никола Петков написал-таки требуемый текст, собственноручно и в своем стиле, но, учитывая содержание, не исключено, что под диктовку. Ибо всё как надо, даже с перебором: и «полное признание» всей своей деятельности последних двух лет «полностью ошибочной», и раскаяние по поводу «соучастия в заговорах фашистской военщины», и «глубокое сожаление» в связи с тем, что «по глупости оказался орудием внутренней и международной реакции», и жалкая — хотя кто бросит камень в такой ситуации? — просьба о милосердии.
