В какой-то момент такой расклад начал нервировать братьев во Отечественном Фронте. Пошли жалобы советскому командованию и в Москву, — и Москва, не желая подставляться под возмущение Лондона, нахмурилась, вынуждая тов. Димитрова извиняться и уточнять: «Некоторая неудовлетворенность наших союзников решительными мерами по ликвидации фашистских агентов принята к сведению. Надеюсь, в течение недели нам удастся начать чистку на законных основаниях, тщательно и с полным соблюдением формальностей. Однако еще несколько дней полностью успокоить народ не сможем».
А поскольку в неделю не уложились, праздник продолжался и после официального приказа милиции приводить арестованных живыми и воздержаться от «конфискаций имущества без расписки», в итоге затянувшись — правда, но нисходящей — месяца на два.
И тем не менее все-таки по нисходящей. Просто потому, что или стихия — или государство, а к тому же еще и уголовники пользовались случаем. Так что 30 сентября правительство, по предложению Кимона и уже без «красных» проволочек, утвердило наконец закон «О Народном суде». Произошло это вопреки всякой Конституции, но ее — спасибо тому же Кимону — «заморозили» 10 лет назад и потом — спасибо Борису — так и не «разморозили». Да и не шокировало это никого, ибо такое уже проходили.
Была, скажем, «Третья палата» — особый суд времен Стамболийского, формально существовавший для того, чтобы «наказать политиканов», виновных в национальных Катастрофах 1913-го и 1918-го, но фактически — чтобы очистить политическое поле для «мессии» и «сословной республики». Вот вам и прецедент. Заметьте, «оранжевый», без всяких «красных» тонов.
Говоря откровенно, необходимость поскорее найти и выпороть козлов отпущения, задобрив победителей, признавалась всеми, включая даже некоторых терпил. Тут расхождений не было, «союзники» по Фронту всё прекрасно понимали, да и не испытывали они к большинству тех, кому предстояло претерпеть, особых симпатий.
«Правительство, — заявил 26 октября во время переговоров о перемирии глава МИД "звенарь" Петр Стайнов, — не ожидая вызова к вам сюда, где нам была бы указана линия поведения, по собственному почину приступило к наказанию тех, кто толкнул наше государство на преступление против человечества. Эти преступники, которых порицает весь народ, будут судимы судом народа. Могу вас уверить, что меч народной Фемиды на этот раз со всей тяжестью народного правосудия безжалостно поразит их».
Вот только был нюанс. Георгиев и другие «фронтисты» рассчитывали, что созданием трибунала очертят какие-то рамки, отделят овец от козлищ, а злаки от плевел и остановят волну беспредела, по максимуму возможного переведя неизбежное «в рамки законности и справедливости, избегая максимализма и “правового нигилизма"». По крайней мере, в их ведомственной и личной переписке речь идет только об этом. А вот «красные»...
Судя по документам (а телеграммы и протоколы сохранились), их волновал не столько сам процесс, сколько то, что процесс вышел из-под контроля. И даже не столько это, сколько явное неудовольствие по этому поводу Москвы. А Москва была-таки очень недовольна возможным отдалением протеже от масс, которые могли испугаться, и, что еще важнее, не желала позориться перед сэром Уинстоном и м-ром Рузвельтом, чьи послы выражали аккуратное недоумение.
После того как 6 декабря представитель д-ра Гемето пожаловался в Союзную контрольную комиссию на МВД, «поощряющее массовые перекосы при арестах» (дескать, «процесс бурной реакции освобожденного от фашистского гнета народа против своих угнетателей затянулся и перешел в хроническую форму»), тов. Димитрову настоятельно рекомендовали «ввести показательные акции в строгие рамки закона» и, самое главное, «в ультимативном тоне вовлечь в чистку союзников, проверив их в деле и исключив в дальнейшем попытки возложить какую-либо ответственность исключительно на коммунистов».
Впрочем, коммунистов ответственность не пугала. В отличие от союзников, они были честны, хотя бы сами с собой, чему свидетельством — инструкция по формированию коллегий, спущенная комитетам ОФ. Неважно, провозглашалось в ней, войдут ли туда юристы, рабочие или овчары, главное, чтобы это были «уважаемые и проверенные люди, испытанные антифашисты, боровшиеся или готовые бороться против фашизма до его полного искоренения, желательно из семей жертв режима».
«Огромную роль в борьбе против фашизма, — ориентировал ЦК тов. Костов, — сыграют наши Народные суды, которые уже начали свою работу и скоро вынесут справедливый, а это означает беспощадный, приговор всем гитлеровским агентам в нашей стране. [...] Народные судьи будут судить по совести и убеждению, не придерживаясь всевозможных процессуальных тонкостей буржуазных законов.
Поэтому наш Народный суд над фашистами будет иметь не только внутреннее, но и международное значение. После первого суда последуют другие процессы. [...] У нас есть все основания думать, что расправа с активными фашистскими агентами будет самой беспощадной...»
Нет, всё ясно, время и ситуация предрасполагали. И всё же, согласитесь, понятие о правосудии довольно изысканное. Больше того, когда всё уже было позади и сами судьи признали, что «имели место значительные ошибки», тов. Костов, соглашаясь, вносил уточнения: «Если мы ошиблись, то ошиблись при разработке закона, установив, что в каждый состав Народного суда должно быть включено много юристов. Опыт показывает, что многие наши юристы проявляют большую любовь к формальностям и мало подходят для возложенной на них работы. ЦК не может согласиться с утверждением, что правосудие — это соблюдение норм, а у понятия "фашизм" есть какие-то критерии, кроме нашего понимания. Особенно неправильно такое мнение в наше время».
Понятно, чего уж там. И что курировал работу судов Фронт, то есть коммунисты, легко сообразить — как в лице министра юстиции д-ра Минчо Нейчева (того самого, договаривавшегося с Багряновым о перемирии), так и (ведь и прокуроры, и большинство судей тоже были коммунистами) в лице ЦК: тов. Костова, тов. Югова, а также тов. Червенкова — красы и гордости молодого поколения «зарубежных», а по совместительству и зятя тов. Димитрова, уже вернувшегося в Софию в качестве «пока вождя».
Исполнение приговора Народного суда
Следует признать: не ленились. Пахали день и ночь. Постановили, что суды будут верховные (в столице, с широким пиаром) и местные (без особого освещения). Определились и с обвинениями: главные — захват власти, присоединение страны к Тройственному пакту (то есть агрессия против СССР), объявление войны UKUSA и, безусловно, «уничтожение революционеров».
Далее выяснили, кого судить. А именно — бывших регентов, министров и царских советников, депутатов парламента из бывшей «партии власти», а заодно из бывшей оппозиции, проявившей «соглашательство с фашизмом», участников депортации евреев. Плюс ко всему — прокуроров, судей, полицейских, ультрас («ратников» и «легионеров»), а также «военных преступников» (в самом широком толковании) и «фашистских агентов» (в толковании еще шире), «пропагандистов фашизма» (то есть журналистов идейно чуждой прессы) и «финансистов режима» (то есть банковских служащих рангом выше клерка). И вдобавок — по рекомендации советского командования — экспертов, давших заключения по Катыни и Виннице, всех участников борьбы с партизанами, «в чем бы это ни выражалось», и всех «лиц, выражавших симпатии Германии или неуважение к Советскому Союзу и вождям коммунизма».
При таком широком подходе, понятно, загребали, можно сказать, всех бюджетников, не имевших рекомендации парткома, а равно и единоличников — широким бреднем. И это настораживало, а пожалуй, и пугало даже тех, кому опасаться было нечего, в том числе самих выгодополучателей.
«Судить нужно, — записал в те дни Никола Петков, один из столпов Фронта, — без жалости. Но складывается ощущение, что готовят не суд над гитлеровскими агентами, а расправу с болгарской государственностью». Впрочем, на люди министр от БЗНС, блюдя обязательства перед «красными» союзниками, свои сомнения не выносил, полагаясь на «профессионализм юристов».
А юристы действительно были профессионалами — многолетняя практика плюс многолетний партийный стаж, в связи с чем назначенные обвинители, Георгий Петров и его зам Никола Гаврилов, будучи приглашены на заседание бюро ЦК, сразу заявили, что как члены партии выполнят любой приказ, но как юристы обязаны указать: пункты обвинения не продуманы. Ибо «захвата власти» по итогам свободных выборов быть не может в принципе, «объявления войны» при полном отсутствии военных действий — тоже, а что до Тройственного пакта, так ведь когда его подписывали, СССР мало того, что сам имел пакт с Рейхом, но даже не исключал возможности присоединения к Оси.
На этом, однако, товарищей юристов оборвали, строго указав, что юстиция юстицией, но некоторые темы в суде не следует затрагивать вообще, а если кто вякнет, сразу же лишать слова, — и разрешили продолжать, но в рамках регламента.
Далее, — продолжал и товарищи юристы, — степень вины у подсудимых разная. Скажем, князь Кирилл — «второстепенная фигура, безвольный вырожденец, к тому же не любил Гитлера». А маршал двора Георгий Ханджиев и вице-спикер Димитр Пешев вообще спасали евреев. А эзотерик-ясновидец Любомир Лулчев и вовсе пацифист, «славянофил», в политику не лез и заступался за осужденных, что и уцелевшие подпольщики подтверждают. И царский секретарь Станислав Балан — тоже. Ну и, помимо всего, непонятно, как быть с Иваном Багряновым, ибо он ничем себя не запятнал ни по одному из обвинений и честно пытался выйти из войны, а тем паче — с Муравиевым и его кабинетом, которые вообще антифашисты и объявили Рейху войну.
