Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 100)

«Символ веры» «легионеров»

Правда, все эти кучки энтузиастов мало кого привлекали, но у каждой были газеты, каждая проводила митинги, раздавала листовки, вопила то, о чем обычно шушукались в кафе. Общая атмосфера формировалась, и тут, весь в белом, вышел на авансцену Александр Цанков, все эти годы не расстававшийся с мечтой вернуться к рулю и «сделать Болгарию сбалансированно счастливой». Порвав в мае 1932-го с мучительно разлагавшимся «Демократическим сговором», он создал собственную партию — «Народное социальное движение» (НСД) — и опубликовал брошюру «Наш путь» — по сути, программу движения к «общенародному государству» по «правой» колее.

Это была эклектика итальянских и германских инноваций, но при этом, что вообще было «черному профессору» свойственно, в политическом смысле — полный кавардак, а вот в плане экономики — много здравого, в основном своего, но в какой-то степени и почерпнутого у коллеги Салазара, за деятельностью которого Цанков внимательно следил и даже, говорят, платил какому-то бизнесмену бразильского происхождения за реферирование португальской прессы.

Общий смысл брошюры — обращение «ко всем трудолюбивым и ко всем обездоленным» болгарам. Для крестьян — «поставим город на службу селу» и список конкретных мер. Для рабочих — «освобождение от опеки безумных коммунистов с их уравниловкой» и «содействие со стороны общества и государства», а также «сотрудничество с работодателями через национальные рабочие синдикаты» (что, к слову, заинтересовало и предпринимателей). Для мелкого бизнеса — «опора на кооперативы» и «зря мы похоронили Стамболийского, от него мог быть прок». Для бизнеса покрупнее — «поддержка со стороны государства при условии полной прозрачности и согласованных с государством действий». Для всех вместе — «мы болгары, мы одна семья, у нас великое прошлое, одно на всех, и мы сумеем, взявшись за дело дружно, не посрамить великих предков». Для ВМРО — «своих не сдаем, чем можем, поможем». Для Церкви — «Православие превыше всего». По внешней политике — «дружим со всеми, но с Германией выгоднее, она платит больше и честнее». По внутреннему устройству — «пусть пока монархия как символ, но когда-нибудь, возможно, республика». Короче, всем бабам по мужику с бутылкой водки.

А поскольку, в отличие от элитарного «Звена» и корпоративного Тайного военного союза, Цанков делал ставку на работу с массами — через кооперативы, профсоюзы, клубы, библиотеки, где его газету «Слово» зачитывали до дыр, — ряды росли. Лавочники, интеллигенция, мастеровые, в немалой мере крестьяне... И, к обиженному изумлению «красных» и «розовеньких», множество рабочих. Плюс ряд суперолигархов, типа главного спонсора Жака Асеова — «сигаретного султана» Балкан, генерального представителя в Болгарии германских табачных концернов, причем в 1933-м его лицензию подтвердили и нацисты, даром что он был евреем и эсдеком.

Так что уже к весне 1933-го сложилась партия, равной которой в Болгарии еще не бывало: сильно за 150 тысяч активистов, со своей «социальной гвардией», созданной бывшим царским адъютантом Сирко Станчевым, — вполне боеспособной, да еще и связанной с куда более радикальными

«Легионами», навытяжку перед Цанковым не стоявшими, но, ежели что, готовыми подсобить.

Ну и... наконец-то фашизм? Опять не-а. Похоже, конечно, но всего лишь одна из его разновидностей, и не самая жесткая. Тем паче что когда речь заходила о национальных проблемах, «черный профессор», всяко хваля идеи Гитлера в целом, не упускал случая указать, что, в частности, по «еврейскому вопросу» с г-ном Гитлером (который не Бог все-таки, а человек) согласиться никак не может, поскольку высших и низших рас не бывает, все люди одинаковы, с одинаковыми правами, а социальная роль евреев в Болгарии «никогда не противоречила интересам болгар».

Неудивительно, что правоверные наци из помянутой уже НСБРП «черного профессора» терпеть не могли, в том числе и по лютой зависти. Их-то программа была дословно списана с программы германских камрадов периода до «ночи длинных ножей», со всеми ее прибамбасами. «Никто в Европе не изучил национал-социализм так глубоко и вдумчиво, как я», — писал Христо Кунчев, кандидат в фюреры, — и всё равно народ к ним не шел, а к Цанкову тек потоком. И национал-социалисты, убеждаясь, что их такие красивые лозунги — «Долой двадцать еврейских партий!», «Даешь национальную диктатуру!», «Смерть демократии!» — в Болгарии не работают, злились.

И правоверные «фа» итальянского разлива тоже злились: евреи им, в общем, были до фени, но «водач»[136] при всей жесткости принципов безоговорочно признавал Тырновскую Конституцию и веровал в принципы демократии вкупе с политическими свободами, включая свободу мнений. В связи с этим движение все-таки не дотягивало до «настоящей партии». Четкой программы не было (только речи лидера, которые каждый понимал, как хотел), четкого устава тоже (никак не могли договориться), да и сам профессор, при огромном к нему уважении «низов», в «верхах» безусловным вождем не считался. Мешали самодурство, капризность, самодовольство, полное отсутствие харизмы и, при том что в дискуссиях был силен, полное косноязычие перед толпой.

Так что «губкой», способной впитать в себя всё сколько-то похожее на фашизм, «Народное социальное движение», пусть и массовое, пусть и агрессивное, так и не стало. Больше того, наиболее последовательные активисты искали чего-то более последовательного, и логика сюжета вела их в «Звено», где уже забили поляну бывшие «цанковцы», не простившие профессору давешнего компромисса с Ляпчевым.

Следует отметить, что «Звено» было уже не просто клубом гуманитариев-индивидуалистов, с цитатами из Ницше рассуждающих о том, кто тварь дрожащая, а кто право имеет. Оттеснив отцов-основателей на роль чистых идеологов, единоличным руководителем организации стал Кимон Георгиев — человек без комплексов и рефлексов. Герой войны, потерявший глаз, один из учредителей Военной лиги и режиссеров «революции 9 июня», побывавший и в правлении «Демократического сговора», и в правительстве Ляпчева, он как был, так и остался убежденным фанатом «надпартийной власти», но к описываемому времени уже имел стройную систему взглядов.

Кимон Георгиев

Отнюдь не «сапог», интеллектуал, с карандашом в руках проштудировавший модное «Восстание масс» Ортеги-и-Гассета и считавший своим кумиром Примо де Риверу (за что и был прозван «Идальго»), отставной подполковник делил людей (как писал Дмитрий Донцов, о котором он, впрочем, ничего не знал) на «казаков» и «свинопасов», или, как он сам говорил, на меньшинство — «национальную аристократию Духа» и большинство — «чернь, которую элиты должны опекать, но держать в узде, пополняя свои ряды лучшими из нее, поскольку Дух не глупая корона и не передается по наследству».

В общем, как сказали бы сейчас, меритократия[137], в приверженности которой его окончательно укрепили поездка в Рим и личная встреча с Муссолини. Однако вместе с тем и привели к грустному выводу: дескать, в Болгарии «черни» куда больше, чем в Италии, хотя это вовсе не значит, что нужно опускать руки. Мысля такими категориями, ни о какой массовой поддержке Георгиев даже не думал — напротив, полагая, что захват власти — «священное дело избранных», которые найдут способ воспитать «чернь», рассматривал как «мозговой центр» «Звено», в плане конкретного действия ставя на Тайный военный союз, с лидером которого, полковником Дамяном Велчевым, был в самых лучших отношениях и взаимопонимании.

Ну как взаимо... В принципе, в эмпиреи высокой теории глава ТВС, персона совершенно непубличная, не воспарял, будучи человеком очень конкретным, и взгляды у него были вполне земные, без всяких испанских философий. Храбрый, заслуженный, но больно ушибленный войной, он был убежден в том, что любого вида союз с Германией до добра не доведет, а вот союз с Францией, напротив, обеспечит победу в любом конфликте.

Соответственно, Кобургов, по прихоти которых, как он считал, страна ввязалась в Катастрофу, Велчев терпеть не мог, видя спасение от любых прихотей в республике, которая сможет поладить с соседями. Зато, будучи панславистом и латентным «русофилом», не сомневался в том, что нужно потеснее сближаться с СССР, «который, как ни назови, всё равно Россия», и Югославией, «с которой делить нечего», а если подружиться, глядишь, что-нибудь со временем и вернет.

Из этого он делал вывод, что «македонский вопрос» пора закрывать: что с возу упало, то пропало; жалко, конечно, но ничего не поделаешь — как Франция решила, так и будет. А стало быть, следует кончать с ВМРО, поскольку пока Иванушка, в Пиринском крае царь и бог, поплевывая на бессильную Софию, а заодно на Париж, ведет хитрые самостоятельные игры с Римом, Берлином и хорватскими усташами[138], толку не будет.

Не очень типичная для болгарского офицера тех времен позиция. Вернее, очень нетипичная. Однако Кимон с этим вполне соглашался, исходя из того, что Болгария и так чуть не погибла ради «третьей сестрицы», и если за Вардаром так и не случилось всеобщего восстания, следовательно, тамошние предпочитают не умереть болгарами, а жить македонцами или даже сербами. Ну и хрен с ними, раз так. Вот ежели сами-сами, масштабно, вот тогда... Может быть. Если сочтем нужным. А пока — «свинопасы».