Ввели «самодостаточную» цензуру всего, что буквами, вплоть до табличек в зоопарке, замкнули на столицу регионы и начали править с помощью указов, не согласованных с царем, то есть фактически филькиных грамот, ибо, согласно 47-й статье Конституции, на которую ссылались, правительство могло издавать указы только в случае внешней или внутренней опасности, грозящей государству, а ничего подобного и в помине не было. Впрочем, такие мелочи «героев 19 мая» совершенно не заботили.
Профсоюзы разогнали, учредив новые — «национальные», но реально ни на что не способные. Партии запретили, «приличных» политиков, казавшихся опасными, включая Цанкова, посадили под арест или выслали в провинцию. Почти в полном составе похватали «красных» нелегалов, устроили показательные суды с однотипными приговорами: если не каторга, то петля.
Реально, правда, повесили только юного Йордана Лютибродского, затеявшего стрелять в полицию, — но и это внушило. К слову, спустя много лет в идиотской ситуации оказались коммунисты. Вынужденные в 1945-м объяснять, почему они тесно сотрудничают с Георгиевым, они (устами Вылко Червенкова) выдали нетленное: «Во всяком случае, у нас нет сомнения в бескорыстности субъективных намерений авторов переворота 19 мая 1934 года, хотя в чем-то они объективно погорячились».
Ну что, наконец-то фашизм? Где-то так, чего уж. Но опять не совсем. При том что фраза «нас вдохновляет пример г-на Муссолини» звучала открыто и гордо, ни у «яйцеголовых»[140] из «Звена», ни у их партнеров из уже не тайной, а во всех правах восстановленной Военной лиги не было ни грамма фанатизма и абсолютно никаких уклонов в мистику. Не было вождя с неизбежным культом — сам Георгиев считал себя первым среди равных. Не было даже намека на желание строить партию или искать массовую опору, но само собой подразумевалось, что «чернь» должна внимать и выполнять на раз-два всё необходимое для построения «новой системы общественных отношений».
Вот и всё. И если исполняли на совесть, не пеняя на изыски вроде «задержек на работе» без дополнительной оплаты, никто никого не репрессировал, а разговорчики, ворчание и анекдоты, в отличие от митингов и листовок, не карались. «Вопрос крови» тоже не стоял совершенно. Говоришь по-болгарски, считаешь себя болгарином — ну и славно. А новую элиту предполагалось создавать иными средствами: из ста «полных» средних школ оставили только 27, и учеников планировалось набирать по итогам серьезного конкурса, но не по предметам, а по «простым, но сложным тестам на сообразительность», разработанным «Звеном». Действительно, тесты продуманы были так, чтобы «даже неграмотный, но талантливый ребенок из нищей семьи имел преимущество перед хорошо готовым, но менее талантливым». Согласно замыслу, по достижении десяти лет таких детей следовало забирать из семей и увозить в специальные интернаты — своего рода «инкубаторы» для будущих «высших вождей нации».
И, наконец, внешняя политика... Хотя, пожалуй, нет, о ней чуть позже. А пока...
Если помните, покончить с ВМРО входило в планы тандема лидеров «19 мая», так что нет ничего удивительного в том, что 14-й пункт Декларации гласил: «восстановить авторитет государственной власти на всей территории страны». А сказано — сделано. Спустя пару дней Пиринский край был разделен на два округа, включенных в состав соседних областей, а Вооруженные силы получили приказ «провести изъятие оружия у населения, за исключением, в отдельных случаях, охотничьего».
Ни о чем подобном в Болгарии, где Организация, при всей своей мрачной славе, считалась неприкосновенной, ранее никто и подумать не мог. И просчитать последствия не мог никто. «Тандем» очень опасался, что Иванушка уйдет в подполье, приказав бойцам сопротивляться, а то и хуже, объявит «охоту на предателей» в столице, но Скромный (или «Радко», как он теперь себя называл) никуда из своей софийской квартиры не делся. Наоборот...
«Есть у нас, братья, закон: никогда не стрелять в болгарскую армию, — указано в его циркуляре, обращенном к четам. — Болгарская армия, какой бы приказ ни исполняла, не может быть врагом. Ни одной пули против тех, кто служит Болгарии». Приказ «водача» обсуждению не подлежал. Гарнизоны городков и горных баз — около пяти тысяч «регуляров» — сдавали оружие. Рядовых, проверив, отпускали, сколько-то известных воевод задержали до выяснения.
На всякий случай, согласно приказу из Софии, гласившему: «всех македонцев — под строгий контроль», проводили обыски, в ходе которых оружия, включая артиллерию, изъяли «больше, чем у албанской армии». Однако помимо того на основании еще одного приказа — «О конфискации собственности нелегальных организаций» — в прах разносили заводики, клубы и библиотеки. Намертво перекрыли границу. 14 июня для примера расстреляли чету, вернувшуюся из-за Вардара и сдавшуюся, положив на месте шестерых четников, за что стрелявшие получили награду от военного министерства.
Всё это понятно. Как бы то ни было, авторитет восстановили, а чистыми руками такие дела не делаются. И активное участие в процессе парней Перо Шанданова, ненавидевших Ванче и «автономистов», а потому уподоблявшихся янычарам, тоже понятно: армия не хотела совсем уж пачкать руки. И увольнение активистов Организации, самых легальных и пушистых, с государственной и муниципальной службы, объяснимо: типа, лучше перебдеть, чем недобдеть. И даже шквал грязи, по сигналу запущенный в болгарских СМИ (дескать, наркоторговцы, в одном Петриче «десять опиумных фабрик», что позже не подтвердилось), тоже укладывается в канву, ибо надо же как-то убедить общество, что хорошие парни гоняют плохих парней из «темного царства».
С этим ладно. И даже с тем, что такую «автономию де-факто» с ее методами, «попилом» налогов, да еще и самостоятельной внешней политикой никакое государство не потерпит, спорить не стану. Но... Но с первых же дней «восстановления конституционного порядка» — вернее, сразу после разоружения — началось нечто, в понимание не укладывающееся.
Молодые, ничего в ситуации не понимающие солдатики, уроженцы севера и северо-запада страны, данные в распоряжение «инспекторам» из числа «шанданистов», исполняя наизусть зазубренные инструкции, начали изымать из хат портреты Гоце Делчева, Тодора Александрова и других легендарных героев края. С хамством, с издевками, если не отдавали добром — с побоями. Особым приказом были строго-настрого запрещены красно-черные флаги: за красно-черную ленту, а подчас и за одежду «македонских» цветов, штрафовали. Под запрет попало и само слово «Македония». Недоумевающим разъясняли: вы — болгары, а Македония — за Вардаром, и македонцы живут там, так что если кому не нравится — «чемодан — телега — Скопье».
В Софию с мест шли горькие, негодующие, изумленные письма; адресанты сообщали, что «не порядок наводят солдаты, но, как сербы и греки, искореняют болгарское в македонцах, а македонское — в болгарах». Иванушку, которому верили, как Богу, просили разобраться и принять меры, а он, видя, что новые власти по живому отрывают от Болгарии «третью сестрицу», уже не в силах был ничего сделать — кроме войны на уничтожение, которой он не хотел.
Оставалось лишь отдать приказ «всем, кто готов продолжать борьбу» покинуть страну и собираться в Риме, а 7 сентября, после подписания премьером ордера на арест руководства ВМРО за «антиболгарскую деятельность, международный терроризм и вмешательство во внутренние дела Югославии» уйти в подполье, а три дня спустя и за кордон, в Турцию. С ВМРО было покончено. Саму Организацию не запретили, но представляли ее отныне «шанданисты», к которым у сербских властей претензий не было.
И тут возникает вопрос. Ну ладно, фашизм или не фашизм — вопрос спорный. Во всяком случае, ультраавторитаризм, тут сомнений нет. Но вот ведь странность: позиционируя себя как «национал-элиту», Георгиев, Делчев и т.д. ломали основу основ болгарского самосознания, ибо принцип «трех сестриц» до того не ставился под сомнение. Даже те, кто по каким-то политическим резонам готов был признать, что под одним кровом «сестрицам» не жить, были тверды в том, что «пусть под сербами, пусть суверенные, но македонцы — болгары», а вот «люди 19 мая» — ёпрст! — ломали аксиому через колено, с кровью. Почему? Нужно понять. Не поняв, очень скоро уткнемся в тупик...
Начну с вопроса: а почему, собственно, Иванушка так легко сдался? Явно же не из страха — бояться он просто не умел, за идею его парни умирали легко, а нанести удар по верхушке «людей 19 мая» было вполне в его силах. Разгадка же на самом деле проста. Фашизм или не фашизм, но была у нового режима весьма пикантная подоплека.
Судите сами. Если уж пример Муссолини так вдохновляет, а коммунистов щемишь, логичнее всего ориентироваться на Рим. Или, как вариант, на Берлин. Логично же. Тем паче что Кимон не скрывал преклонения перед дуче и уважения к фюреру, а многие члены «Звена» и военные напрямую восхищались Гитлером. Ан нет. Приоритетами в первые же дни были объявлены «курс на сближение с Францией, родиной демократии» и «восстановление дипломатических отношений с СССР», плюс «братство с Югославией».
Как бы странно. Но на самом деле — очень даже закономерно. Суть в том, что Франция считалась самой реальной силой на континенте и полновластной «хозяйкой Балкан» — разве что Греция с сэрами в пополаме на тот момент вела очень серьезную наступательную политику, стремясь полностью исключить возможность германского реванша.
