Лев Туманов – Градусы на нуле (страница 8)
Я не знаю, вернусь ли. Я не знаю, смогу ли. Но когда я сажусь в такси и называю адрес общаги на улице Славу, я достаю из кармана визитку. Картонный прямоугольник, уже совсем измятый, с почти стершимися буквами. Я смотрю на нее и чувствую, как внутри меня, где-то глубоко, под слоями льда, что-то тает. Не вода. Что-то другое. Что-то, что я не могу назвать.
Я прячу визитку в карман джинсов, рядом с сердцем.
Такси выруливает на набережную Даугавы. Река серая, тяжелая, покрытая трещинами льда. Градусы на нуле. Но я чувствую, как внутри меня, в самой глубине, температура поднимается на одну десятую. Недостаточно, чтобы растопить лед. Но достаточно, чтобы я поняла: я не замерзла окончательно. Я еще жива.
Я закрываю глаза и представляю кабинет на Элизабетес. Диван, в который можно провалиться. Книги, пахнущие пылью и старым клеем. Стакан чистой воды. И женщину, которая смотрит на меня без жалости, без страха, без желания что-то от меня получить.
— Я еще приду, — шепчу я своим губам. — Может быть.
Такси въезжает в спальный район, и я снова становлюсь Лиской. Но где-то глубоко внутри, там, где прячется Алиса, теплится что-то, чему я пока не даю имени.
Нет. Слишком громкое слово. Просто… возможность. Возможность того, что завтра может быть не таким, как вчера. И этого, наверное, достаточно.
Глава 2: Детство на вокзале
Я стою перед дверью ровно три минуты. Считала. Сто двадцать один, сто двадцать два, сто двадцать три. Я пришла на двадцать минут позже. Специально. Хотела посмотреть, что будет. Будет ли она ждать? Или у нее график, расписание, другие клиенты, которым она скажет: «Извините, прошлый клиент задержался, мы начнем чуть позже». А может, она вообще не откроет, и я уйду, и это станет отличным поводом больше никогда сюда не возвращаться. Скажу себе: ну вот, видишь, ты им не нужна. Ты опоздала, а значит, ты не заслуживаешь.
Я нажимаю на звонок. Колокольчик звенит так же мелодично, как в прошлый раз. Я жду. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Начинаю поворачиваться, чтобы уйти, и в этот момент слышу шаги. Мягкие, неторопливые. Она не бежит открывать. Она не ждала меня у двери, прижавшись ухом к щели, как делала я когда-то. Она просто шла своим шагом, и это спокойствие снова меня бесит.
Дверь открывается. Вера Андреевна стоит на пороге в том же кардигане, только сегодня он серый, под цвет ее глаз. В руках — журнал. «Psychologies Today». Она держит его так, будто действительно читала, а не делала вид.
— Добрый день, Лиска, — говорит она. — Проходи.
Я не двигаюсь. Стою, скрестив руки на груди, и смотрю на нее вызывающе.
— Я опоздала, — говорю я.
— Да, — она кивает.
— На двадцать минут.
— Я заметила.
— Вы ждали? — в моем голосе звучит вызов. — Или у вас все равно не было клиентов?
Она смотрит на меня с легким любопытством, как смотрят на ребенка, который пытается сделать больно, но не умеет.
— У меня был клиент в двенадцать, — говорит она. — После него — час перерыва. Ваше время было забронировано с трех. Я ждала вас с трех. Сейчас пятнадцать двадцать. Мы можем работать до шестнадцати двадцати, если вы хотите.
— А если бы я не пришла?
— Тогда я бы потратила час на чтение, — она чуть приподнимает журнал. — Что, в общем-то, я и сделала. Это не трагедия.
Я усмехаюсь. Она не играет в обиженную. Не говорит: «Вы не уважаете мое время». Не пытается вызвать у меня чувство вины. Просто констатирует факт: я опоздала, она читала журнал, мир не рухнул.
— Я проверяла вас, — говорю я, проходя в кабинет.
— Я знаю, — она закрывает дверь, и я слышу, как щелкает замок. На этот раз я не вздрагиваю. Я уже знаю, что могу выйти в любой момент. — Это нормально. Многие клиенты проверяют границы в начале работы. Особенно те, у кого был опыт, когда границы нарушали.
Я иду к дивану, но не сажусь. Подхожу к окну, смотрю вниз. Улица Элизабетес. Дорогие машины. Женщина выгуливает собаку — маленького пушистого шпица, который прыгает по лужам. Она смеется, и я слышу ее смех даже сквозь стекло. Или мне кажется. В моем детстве никто не смеялся так — легко, свободно. Смеялись пьяным смехом, который переходил в кашель, а потом в слезы. Или смеялись надо мной. Когда я стояла на вокзале с протянутой рукой, и прохожие проходили мимо, иногда кто-то бросал монету, но чаще — смешок. «Смотри, какая маленькая попрошайка. Наверное, цыганка».
Я не цыганка. Я просто девочка из Зиепниеккалнса, у которой родители-алкоголики. Но для прохожих это одно и то же. Мусор. Отбросы общества.
— Вы сегодня какая-то другая, — говорит Вера Андреевна. Она села в свое кресло, не включая диктофон, не доставая блокнот. Просто сидит, сложив руки на коленях. — Что-то случилось?
Я поворачиваюсь к ней.
— С чего вы взяли?
— Вы вошли с агрессией. В прошлый раз вы были напуганы. Сегодня — злы.
Я думаю над ее словами. Зла. Да, наверное. Я зла. На себя за то, что пришла. На нее за то, что ждала. На Марка, который вчера снова поднял руку, но не сильно, просто для острастки, потому что я сказала, что хочу пойти на рынок за новыми колготками, а не на вызов. На мать, которая приснилась мне сегодня ночью. Я не видела ее почти десять лет, но она приходит во снах. Всегда в одном и том же — в засаленном халате, с сигаретой в руке, и смотрит на меня пустыми глазами.
— Я не зла, — говорю я. — Я просто… устала.
— Усталость часто маскирует злость, — она чуть склоняет голову. — Или наоборот.
Я плюхаюсь на диван. Сегодня я сажусь не на край, а глубже, почти в середину. Все равно проверять больше нечего. Она ждала. Она не обиделась. Она не использовала мое опоздание как повод для нападения. Я не знаю, что с этим делать.
— Можно я лягу? — спрашиваю я.
— Если вам так удобно, — она кивает. — Конечно.
Я ложусь на диван, подтягиваю ноги, кладу голову на подушку. Смотрю в потолок. Лепнина. Люстра с тюльпанами. Потолок здесь высокий, белый, без трещин. Ни одной. Я ищу глазами, но нет. Здесь все целое. В моей комнате в общаге трещин столько, что я сбилась со счета. Самая большая идет от угла к лампочке, разветвляется на три маленькие, как река с притоками. Я называю их Даугава, Лиелупе и Вента. Даугава — самая длинная. Я смотрю на нее, когда не могу уснуть, и представляю, что плыву по ней куда-то в море, где нет Марка, нет клиентов, нет запаха чужого тела.
— Вы часто смотрите в потолок? — спрашивает Вера Андреевна.
Я удивлена. Она угадала.
— Откуда вы знаете?
— Вы лежите и сканируете взглядом. Ищете что-то. Я подумала, что вы сравниваете с другим потолком.
Я закрываю глаза. Она слишком много видит. Это раздражает.
— В моей комнате трещины, — говорю я. — Я их считаю, когда не могу уснуть. Это как… как карта. Я придумываю им названия. Города. Реки.
— Это помогает заснуть?
— Нет, — я открываю глаза. — Но помогает не думать о другом.
— О чем не думать?
Я молчу. О том, что через стенку кто-то стонет. О том, что завтра нужно отдать Марку двести евро, а у меня есть только сто пятьдесят. О том, что моя соседка по общаге, Инга, вчера нашла в своем кармане записку от сутенера с соседнего района: «Переходи ко мне, у меня условия лучше». Она не перешла. Она боится. Марк убивает тех, кто уходит. Не сам, но у него есть люди. Я видела, что они сделали с Аней, когда она попыталась сбежать в Литву. Она вернулась через три дня. Без двух зубов и с трещиной в ребре. И работала еще месяц, пока не зажило. Марк сказал: «Бежать некуда, девочки. Вы мои. Навсегда».
— Я не хочу об этом думать, — говорю я вслух.
— О чем?
— О Марке. О завтрашнем дне. О деньгах.
— Тогда о чем вы хотите думать?
Я смотрю на люстру. Тюльпаны качаются. Я думаю о том, что у этой женщины, наверное, есть муж. Или бывший муж. Или любовник. Она пахнет духами — легкими, цветочными. Не дешевой туалетной водой из ларька на вокзале, а настоящими духами. Такими пахли некоторые клиентки в дорогих отелях, когда пересекались со мной в лифте. Они смотрели на меня, и я видела в их глазах брезгливость. Они знали. Они всегда знают. Женщины чувствуют таких, как я.
— У вас есть муж? — спрашиваю я.
Она молчит секунду. Я смотрю на нее снизу вверх, из полулежачего положения. Ее лицо не меняется, но я замечаю, как ее пальцы чуть сжимаются на колене.
— Был, — говорит она. — Мы развелись в 2018 году.
— Из-за чего?
— Лиска, — она делает паузу. — Это моя личная жизнь. Я готова отвечать на ваши вопросы, если это помогает вам раскрыться. Но я не уверена, что сейчас мы говорим о том, что действительно важно.
— А что важно? — я сажусь на диване, скрещиваю ноги по-турецки. — Моя жизнь? Моя травма? Мое детство на вокзале? Вы хотите, чтобы я плакала? Рассказывала, как меня били? Я не буду. Я не плачу. Я разучилась.
— Я не хочу, чтобы вы плакали, — ее голос мягкий, но твердый. — Я хочу, чтобы вы говорили. О том, что считаете нужным. Когда будете готовы.
— А если я никогда не буду готова?