Лев Туманов – Градусы на нуле (страница 7)
Она не отвечает. И этот ответ — молчание — говорит мне больше, чем любые слова.
***
Я сижу на диване, откинувшись на спинку, и смотрю в окно. Солнце — то самое слабое мартовское солнце, которое едва пробивается сквозь пелену облаков — отражается в шпилях церквей, и они кажутся золотыми. Вороны сидят на голых ветках деревьев, черные, неподвижные, как вырезанные из картона. Я смотрю на них, и мне кажется, что мы с ними похожи. Они тоже сидят на краю, ждут, когда что-то изменится. Но ничего не меняется. Март в Риге — это всегда ожидание. Ждешь тепла, но его нет. Ждешь солнца, но его нет. Ждешь, что жизнь начнется, но она не начинается. Она просто тянется, серая, холодная, как кисель.
— Можно я не буду Алисой? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от окна.
— В каком смысле? — голос Веры Андреевны доносится откуда-то сбоку, мягкий, ненавязчивый.
— По паспорту я Алиса. Алиса Константиновна. Но я не чувствую себя Алисой. Алиса — это имя для другой девочки. Для той, у которой есть дом, семья, будущее. А я — Лиска. Так меня зовут на улице. Так меня называет Марк. Так меня называют клиенты, когда хотят быть ласковыми. Лиска — это имя, которое можно купить. Алису купить нельзя.
Я слышу, как она делает вдох. Не вздох, просто вдох.
— Как вы хотите, чтобы я к вам обращалась? — спрашивает она.
— Лиска, — говорю я. — Называйте меня Лиской. Так честнее.
— Хорошо, Лиска, — она произносит это имя, и в ее устах оно звучит иначе. Не как кличка. Не как прозвище для дешевой проститутки. Она говорит «Лиска» так, будто это ласковое, домашнее имя. Как называют котенка или маленькую сестру. Мне становится тепло от этого звука, и я тут же злюсь на себя за это тепло. Нельзя привыкать. Нельзя верить. Все это — игра. Она делает свою работу, а я — свою. Я здесь, чтобы отсидеть два часа. Не больше.
— Сколько времени? — спрашиваю я.
— Осталось около сорока минут, — она смотрит на настенные часы. Я только сейчас замечаю их — круглые, с римскими цифрами, без стекла. Старые. Наверное, еще с советских времен.
— Много, — я выдыхаю. — Я не знаю, что еще говорить.
— Вы можете говорить что угодно. Или молчать. Это тоже нормально.
Я молчу. Смотрю на ворон. Одна из них слетает с ветки, делает круг над улицей, потом садится обратно. Ей, наверное, холодно. Или скучно. Или она просто не знает, куда лететь.
— Вы сказали, что ваш сутенер называет вас Лиской, — Вера Андреевна нарушает молчание, но делает это мягко, не вторгаясь. — А как вы сами себя называете?
— Никак, — я пожимаю плечами. — Я не думаю о себе в третьем лице. Я просто… я.
— А когда вы одна, когда никого нет, вы кем себя чувствуете? Алисой или Лиской?
Я закрываю глаза. Я одна. Когда я одна? Когда запираю дверь в своей комнате в общаге, ставлю стул под ручку (замок сломан, его починят когда-нибудь, может быть, через год), ложусь на кровать и смотрю в потолок. В потолке трещина, которая напоминает карту реки. Я могу смотреть на нее часами, не думая ни о чем. В эти моменты я — никто. Не Алиса и не Лиска. Просто тело, которое отдыхает от других тел. Пустота. Ноль.
— Никем, — говорю я. — Я чувствую себя никем.
— Это тяжелое чувство, — тихо говорит она.
— Я привыкла.
Я снова открываю глаза. Ворона все еще сидит на ветке. Я смотрю на башни церквей и думаю о том, сколько людей заходило в эти церкви за сотни лет. Молились, просили, плакали. Я никогда не была в церкви. Мать говорила: «Бога нет, есть только водка». Отец крестился, когда был пьян, но я не помню, чтобы он когда-нибудь заходил в храм трезвым.
— Можно я задам вам вопрос? — говорю я.
— Да.
— Вы верите в Бога?
Вера Андреевна молчит. Я смотрю на нее. Она сцепляет пальцы, размыкает, снова сцепляет. Жест, который я замечаю впервые.
— Я верю в то, что у каждого человека есть внутренний стержень, — говорит она наконец. — Что-то, что помогает ему выживать в самых нечеловеческих условиях. Можно назвать это Богом. Можно — душой. Можно — инстинктом самосохранения. Я не знаю. Но я видела людей, которые прошли через ад и остались людьми. И это для меня — чудо.
— А вы сами проходили через ад? — я смотрю на нее в упор.
Она снова молчит. Ее лицо становится чуть более напряженным, но не закрытым. Она не отводит взгляд.
— У каждого свой ад, — говорит она. — Мой, наверное, не такой глубокий, как ваш. Но он есть. Я не буду о нем рассказывать, потому что сейчас здесь не мое время. Это время ваше.
— А когда-нибудь расскажете? — я не знаю, почему меня это интересует. Может быть, потому что я хочу увидеть ее неидеальной. Хочу узнать, что у нее тоже есть трещины, как в моем потолке. Чтобы понять, что она не сверху вниз смотрит на меня, а где-то рядом.
— Если это будет уместно и поможет вам, — она чуть улыбается. — Но не сегодня.
Я киваю. Мне почему-то становится легче от того, что она не притворяется идеальной. Что у нее тоже есть «ад», о котором она не говорит. Это делает ее более… реальной. Не картинкой из журнала, не психологом из учебника, а человеком.
Я смотрю на часы на стене. Стрелки ползут медленно, но верно. Осталось, наверное, минут двадцать пять. Моя голова начинает гудеть. Слишком много всего. Слишком много слов. Я не привыкла столько говорить. Обычно я слушаю. Слушаю клиентов, слушаю Марка, слушаю его угрозы и приказы. Говорить — это риск. Каждое слово может быть использовано против тебя. А здесь я говорю, и она не использует это против меня. Она просто… принимает.
Но это утомляет. Не физически, а как-то по-другому. Как будто я бежала марафон, а теперь остановилась, и ноги подкашиваются.
— Хватит, — говорю я.
— Что? — она не понимает.
— Хватит на сегодня, — я поднимаюсь с дивана. Ноги слушаются не сразу, колени дрожат. Я хватаюсь за спинку, чтобы не упасть. — Голова закипает. Я не могу больше думать. Не могу больше говорить.
Я иду к двери, не оглядываясь. Слышу, как Вера Андреевна поднимается с кресла.
— Лиска, — говорит она. Я останавливаюсь у двери, рука уже на латунной ручке. — Вы можете уйти в любой момент. Я не держу. Но я хочу, чтобы вы знали: дверь открыта. Всегда. Для вас.
Я стою, не оборачиваясь. Моя рука сжимает ручку. Она холодная, но не ледяная.
— Я не знаю, приду ли снова, — говорю я в дверь.
— Это ваше решение.
— Марк не позволит. Он не хочет, чтобы мы думали. Думающие девушки плохо работают.
— Это ваш выбор. Не его.
Я резко оборачиваюсь. Она стоит в трех метрах от меня, в своем мягком кардигане, с открытыми ладонями. Не приближается. Не пытается меня остановить.
— Вы не знаете Марка, — говорю я. — Он не отпускает. Никого. Никогда. Если он узнает, что я здесь была, что я с вами разговаривала, что я думаю о том, чтобы уйти… Он сломает меня. Не в первый раз.
— Я не могу защитить вас от Марка, — ее голос твердый, но не жесткий. — Я могу только быть здесь. Если вы решите прийти.
Я смотрю на нее. На ее седые виски. На ее спокойные серые глаза. На ее руки, которые не трясутся, не сжимаются в кулаки, не тянутся ко мне.
— Вы странная, — говорю я. — Вы не похожи на других.
— Других?
— Других взрослых, — я кривлю губы. — Они либо хотят меня использовать, либо хотят меня спасти. Вы не делаете ни того, ни другого.
— Я просто хочу, чтобы вы были в безопасности, — она говорит это так, будто это самое обычное желание в мире.
Я смотрю на нее еще секунду. Потом открываю дверь.
В коридоре пахнет воском и старым деревом. Я выхожу, закрываю за собой дверь. Слышу, как щелкает замок.
Я стою в коридоре, прижавшись спиной к стене. Дыхание тяжелое, сердце колотится. В кармане снова вибрирует телефон. Марк. «Лиска, мать твою, ты где?»
Я не отвечаю. Я смотрю на дверь из темного дуба с латунной ручкой. На табличку с черными буквами. «Вера Андреевна».
Я думаю о том, что она сказала. «Я просто хочу, чтобы вы были в безопасности». Никто никогда не хотел, чтобы я была в безопасности. Моя мать хотела, чтобы я принесла денег. Мой отец хотел, чтобы я молчала, когда он бьет. Марк хочет, чтобы я работала. Клиенты хотят, чтобы я улыбалась.
А она хочет, чтобы я была в безопасности.
Я спускаюсь по мраморной лестнице, держась за перила. Ноги дрожат, в голове шумит. Я выхожу на улицу, и холодный ветер с залива бьет в лицо, разгоняя туман. Улица Элизабетес. Дорогие машины, чистые тротуары, люди в хорошей одежде. Я — пятно на этой картине. Дешевая куртка, обкусанные ногти, синяк под тоналкой.
Я достаю телефон, пишу Марку одно слово: «Еду». И иду к остановке такси.