Лев Туманов – Градусы на нуле (страница 6)

— Вы как зеркало, да? — я усмехаюсь. — Психолог — это зеркало.

— Не совсем, — она улыбается краем губ. — Скорее, компас. Я не отражаю вас. Я помогаю вам определить направление. Куда вы хотите идти.

— А если я никуда не хочу идти? — я чувствую, как внутри поднимается знакомая волна сопротивления. — Если я просто пришла, потому что за это заплатили, и хочу отсидеть два часа, чтобы получить свои пятьдесят евро в час? Марк, мой сутенер, — я произношу это слово, ожидая, что она вздрогнет, но она даже бровью не ведет, — он берет себе семьдесят процентов. Так что, если я здесь два часа, это сто евро. Для меня это много. Я могу купить новые ботинки. У меня эти уже третий год, подошва прохудилась.

— Вы хотите сказать, что пришли сюда ради денег, а не ради терапии? — спрашивает она. В ее голосе нет осуждения. Просто уточнение.

— Да, — говорю я вызывающе. — Именно. Я пришла, потому что это работа. Как любой другой вызов. Клиент заплатил, я пришла. Вместо того чтобы лежать под кем-то, я сижу на диване и разговариваю. Это легче.

— Легче? — переспрашивает она.

— Ну, не надо раздеваться, — я пожимаю плечами. — Не надо улыбаться, когда не хочется. Не надо терпеть, если больно. Просто сиди и болтай. Любой дурак сможет.

— Но вы сидите и не болтаете, — замечает она. — Вы говорите обдуманно. Выбираете слова. Иногда замолкаете, как будто взвешиваете, стоит ли говорить дальше.

Я замолкаю. Она права. Я ловлю себя на том, что каждое слово дается мне с трудом. Я не могу просто «болтать», как с клиентами, когда я включила режим «девушка мечты» и говорю все, что они хотят услышать. Здесь я не знаю, что она хочет услышать. Я даже не знаю, хочет ли она что-то услышать. Может, ей все равно. Может, она просто делает вид, что слушает, а сама считает в уме, сколько заработает на мне, если я стану постоянной клиенткой.

— У вас есть правила? — спрашиваю я. — Контракт там какой-нибудь? Чтобы я подписала, что не буду рассказывать, что вы мне сказали?

— Контракт есть, — она кивает. — Я дам вам его перед следующим сеансом, если вы решите продолжить. В нем прописаны условия конфиденциальности, длительность сессий, оплата, отмена. Стандартные вещи.

— А сейчас? — я смотрю на нее. — Сейчас вы можете рассказать кому-то, что я здесь была? Что ко мне пришла проститутка с улицы?

— Нет, — твердо говорит она. — Правила конфиденциальности действуют с первой минуты нашего разговора. Я не имею права рассказывать о вас кому-либо без вашего согласия. Даже сам факт того, что вы здесь были, остается между нами.

— А если меня убьют? — выпаливаю я. — Если завтра меня найдут в канаве с перерезанным горлом? Вы тогда расскажете полиции, что я к вам приходила?

Она молчит секунду, и я вижу, как ее лицо меняется. Не на жалость — на что-то более серьезное. Она делает глубокий вдох.

— Если возникнет угроза вашей жизни или чьей-то еще, я обязана сообщить в соответствующие органы, — говорит она медленно. — Это прописано в законе. Но я сделаю все возможное, чтобы предупредить вас об этом заранее. И мы обсудим, как действовать.

— То есть, если я скажу вам, что Марк меня убьет, вы пойдете в полицию, — я усмехаюсь. — А они придут, арестуют его, посадят, и я буду свободной девушкой. Сказка.

— Вы говорите так, будто не верите в это, — она сцепляет пальцы.

— А вы верите? — я смотрю на нее в упор. — В полицию Латвии? В то, что они арестуют сутенера, у которого на взятках держится половина Центрального района? Марк платит. Всем платит. Участковым, патрульным, даже некоторым в прокуратуре. Он говорит: «Латвия — маленькая страна, здесь все друг друга знают. А кто не знает — того можно купить». И он прав. Я видела, как его отпускали после того, как он сломал одной девочке челюсть. Просто отпускали. «Недостаточно доказательств». Девочка потом полгода не могла работать, потому что рот не открывался. А Марк гулял.

Я говорю это, и внутри меня поднимается волна злости. Не на Марка — на нее. На ее уютный кабинет, на ее книги, на ее сына в Лондоне, на ее чистый стакан воды. Она не знает, как это — когда закон не защищает тебя. Когда ты сама себе и адвокат, и судья, и палач.

— Вы злитесь, — говорит она.

— А вы наблюдательная, — огрызаюсь я.

— Не на меня, — она качает головой. — На ситуацию. На то, что я сижу здесь, в тепле, и задаю вопросы. А вы сидите и отвечаете, хотя не обязаны.

Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони.

— А вы не боитесь? — спрашиваю я. — Разговаривать со мной? Вдруг я приду сюда с ножом? Или Марк узнает, что я здесь, и пришлет своих ребят, чтобы они настучали вам по голове за то, что вы отвлекаете его девочек от работы?

Вера Андреевна смотрит на меня долгим взглядом. Потом медленно встает, подходит к письменному столу, открывает ящик. Я напрягаюсь, готовая ко всему — к тому, что она достанет пистолет, газовый баллончик, кнопку вызова охраны.

Она достает папку. Тонкую, картонную. Возвращается на место, садится в кресло, открывает папку.

— Это согласие на обработку персональных данных, — говорит она, протягивая мне лист. — Я не знаю, решите ли вы продолжать, но, если да — мы подпишем это на следующей встрече. Здесь указан мой адрес, мой регистрационный номер как частного практикующего психолога, мой номер телефона, по которому вы можете связаться со мной в экстренном случае. Я даю вам это не для того, чтобы напугать, а, чтобы вы знали: я — реальный человек, с документами, с лицензией. Я несу ответственность за то, что делаю. Если вы сочтете, что я нарушила границы, вы можете подать на меня в суд.

Я смотрю на лист бумаги. Буквы плывут перед глазами. Я не могу читать, когда нервничаю. Я вижу только подпись внизу — размашистую, уверенную. «Вера Андреевна Соколова».

— Вы не боитесь? — повторяю я свой вопрос.

— Боюсь, — она говорит это так спокойно, что я не верю. — Я боюсь за своих клиентов. За то, что им может угрожать опасность, с которой они не могут справиться в одиночку. Я боюсь, что не смогу помочь. Но я не боюсь вас, Алиса. Вы не представляете для меня угрозы.

— Откуда вы знаете? — я подаюсь вперед. — Вы меня первый раз видите. Я могу быть кем угодно.

— Я вижу вас, — она смотрит мне прямо в глаза. — Я вижу девушку, которая пришла в незнакомое место, одна, без защиты, без оружия. Которая сидит на краю дивана, готовая вскочить и убежать в любую секунду. Которая прячет руки, потому что они дрожат. Которая сказала мне свое настоящее имя, хотя могла назвать любое другое. Вы не угроза, Алиса. Вы человек, который ищет спасения.

— Я не ищу спасения! — восклицаю я, и мой голос срывается на крик. Я сама пугаюсь этого крика. В кабинете тихо, и мой голос звучит неестественно громко, режет воздух. — Я не нуждаюсь в спасении! Я не какая-то несчастная девочка, которую нужно спасать! Я сама себя спасаю каждый день, понятно? Каждый божий день! Я встаю, одеваюсь, иду на улицу, улыбаюсь мужикам, терплю их руки, их рты, их запахи, их деньги, и я не сломалась! Я не сломалась! Вы слышите?

Я кричу, и мое горло дерет, и слезы — проклятые, давно забытые слезы — подступают к глазам, но я не даю им вылиться. Я зажмуриваюсь, сжимаю веки так сильно, что перед глазами вспыхивают оранжевые круги.

Я не заплачу. Я не заплачу. Я не заплачу.

Тишина. Я слышу свое дыхание — частое, прерывистое. Я слышу, как бьется сердце — где-то в ушах, в висках, в горле. Я чувствую, как по телу разливается жар, а потом сменяется холодом.

Я открываю глаза.

Вера Андреевна сидит на месте. Она не подвинулась, не протянула руку, не сказала «все хорошо». Она просто сидит и смотрит на меня. В ее взгляде нет жалости. Нет испуга. Нет желания меня успокоить, обнять, погладить по голове. Там есть что-то, что я не могу определить. Присутствие. Она просто здесь. Она не исчезла, не отвернулась, не сказала, что я истеричка.

Она выдерживает мой крик.

Я медленно выдыхаю. Воздух выходит из легких со свистом, как из проколотого шарика. Плечи опускаются. Руки разжимаются.

— Извините, — говорю я севшим голосом. — Я не должна была кричать.

— Вы можете кричать, — она качает головой. — Здесь можно. Это безопасное место.

Безопасное место. Я повторяю про себя эти слова. Я не знаю, что это значит. Для меня безопасность — это когда я одна в запертой комнате, с ножом под подушкой, и никто не знает, где я. Безопасность — это когда я могу контролировать вход и выход. Здесь я не контролирую ничего. Я даже не знаю, заперта ли дверь.

— Дверь заперта? — спрашиваю я.

— Да, — она кивает. — С внутренней стороны. Если вы захотите выйти, вам достаточно повернуть ручку.

Я смотрю на дверь. Она в двух метрах от меня. Я могу встать и выйти. Никто меня не держит. Это непривычно. Я привыкла, что меня всегда держат. Марк держит меня долгами, угрозами, страхом. Клиенты держат меня деньгами. Мать когда-то держала меня чувством вины — «ты же не хочешь, чтобы мама умерла?». А здесь — ничего. Просто дверь, которую я могу открыть.

— Вы не закроете меня? — спрашиваю я.

— Нет, — она говорит это без колебаний. — Вы не в тюрьме. Вы в кабинете. В любой момент вы можете встать и уйти. Я не буду вас останавливать.

Я смотрю на дверь. Потом перевожу взгляд на Веру Андреевну. Потом снова на дверь.

— Странно, — говорю я.

— Что именно?

— Что я могу уйти, а не ухожу.