Лев Туманов – Градусы на нуле (страница 3)
Я умею только одно: замирать. Замирать, когда надо мной нависает чужое тело. Замирать, когда Марк заносит руку для удара. Замирать, когда вижу в глазах клиента тьму, которая хочет меня поглотить. Я превращаюсь в лед. В тот самый ноль. Я есть, но меня нет. Мое тело есть, но душа — она где-то там, под потолком, смотрит на все это и считает секунды до конца.
Но сегодня я пришла сюда, в этот кабинет, пахнущий воском и покоем. Не ради себя. Я давно перестала делать что-то ради себя. Последний раз я плакала по-настоящему, когда мне было двенадцать, и я поняла, что в детдом меня никто не заберет, что я никому не нужна. С тех пор я не плакала. Слезы — это вода, а вода при нуле замерзает.
Я пришла сюда потому, что кто-то заплатил за то, чтобы я хотя бы попробовала. Не за мое тело. За мой голос. Андрей — тот странный клиент с усталыми глазами — он заплатил не за час в постели. Он заплатил за час в этом кресле. Он сказал:
Я тогда усмехнулась. Легче. Это слово не из моего словаря. В моем словаре есть слова «терпи», «замри», «улыбнись», «сделай вид». «Легко» — это для других. Для тех, у кого есть дом, семья, будущее.
Но я здесь.
Глава 1: Кабинет на Элизабетес
Я переступаю порог, и первое, что меня накрывает — это тишина. Не та настороженная, звенящая тишина перед ударом, которой пахнет в комнате Марка, когда он молчит дольше обычного. И не та мертвая, ватная тишина дешевых гостиниц, где за стеной орет телевизор, а в вентиляцию стекают чужие стоны. Здесь тишина плотная, текучая, как теплая вода. Она обволакивает, забирает звук шагов, которые тонут в высоком ворсе ковра, и даже мое сердце, казалось бы, колотящееся где-то в гортани, здесь стучит глуше, смирнее.
Вера Андреевна проходит вперед, и я следую за ней, чувствуя себя так, будто ступаю по минному полю. Каждое движение — лишнее. Каждый вздох — слишком громкий.
— Проходите, присаживайтесь, куда вам будет удобно, — говорит она, жестом указывая на зону у окна.
Я останавливаюсь посреди комнаты и даю себе секунду, чтобы осмотреться. Это не кабинет в моем понимании. Здесь нет стерильной белизны, нет плакатов с диаграммами мозга, нет огромного письменного стола, за которым восседает судья в белом халате. Это гостиная. Большая, светлая комната с высокими потолками, которые в Риге бывают только в старом фонде — тех самых довоенных домах с лепниной, где раньше жили купцы и профессора университета. Лепнина здесь тоже есть: тяжелые розетки на потолке, из которых свисает люстра с матовыми стеклянными плафонами в форме тюльпанов. Свет от нее мягкий, желтоватый, не режущий глаза.
Окна выходят на улицу Элизабетес. Три высоких, почти в пол, окна с тяжелыми портьерами цвета темной охры. Портьеры не задернуты, и через старые, чуть пузырящиеся стекла я вижу кроны деревьев, голые, черные, тянущиеся к низкому мартовскому небу. А за ними — шпили Старой Риги. Острые, темные силуэты церквей — Святого Петра, Домского собора — разрезают серое небо, как копья.
Я перевожу взгляд на мебель. Это не ИКЕА, где покупает мебель Марк для своих «рабочих» квартир — дешево, сердито, на один погром. Это старая, добротная мебель. Наверное, антикварная. Большой письменный стол из темного дерева, заваленный книгами, но не в беспорядке, а в том тщательно организованном хаосе, который выдают людей, которые здесь живут, а не работают. На столе — настольная лампа с зеленым стеклянным абажуром, такая же, как в старых американских фильмах про репортеров. Рядом — стопка блокнотов в кожаных обложках, подставка с ручками (не одноразовыми, а с перьевыми, мне кажется, или с гелевыми, но дорогими), и фотография в простой деревянной рамке. Я не вижу, что на фото — стоит к стеклу, но краем глаза замечаю, что там два силуэта.
У стены — высокий книжный шкаф во всю стену. От пола до потолка. Книги. Тысячи книг. Корешки разных цветов, от выцветшего бордового до строгого черного, теснятся друг к другу, и от них пахнет — даже отсюда чувствую — пылью и старым клеем. У меня никогда не было столько книг. У нас дома, на улице Лиепаяс, была одна книга — «Кулинарные рецепты» 1987 года выпуска, которую мама держала под ножкой шаткого стола, чтобы он не качался.
Но главное — это диван. Тот самый диван, на который она мне предлагает сесть.
Он стоит у окна, вполоборота к письменному столу. Огромный, угловой, обитый мягкой тканью песочного цвета, на которой незаметны пятна — умный выбор для кабинета, куда приходят люди с разными историями. Диван выглядит так, будто в него можно провалиться, утонуть, исчезнуть. На нем разбросаны декоративные подушки — серая, цвета мха, и две терракотовые, под цвет портьер. Рядом с диваном — низкий журнальный столик из того же темного дерева, что и письменный стол. На столике — керамическая кружка ручной работы, блюдце с кусочком темного шоколада и маленький стеклянный графин с водой.
— Садитесь, Алиса, — повторяет Вера Андреевна, и в ее голосе нет давления. Просто констатация факта: есть диван, и вы можете на него сесть.
Я подхожу к дивану, но не сажусь сразу. Я обхожу его, рассматриваю. Моя рука скользит по спинке, пальцы чувствуют ворс ткани. Дорогая. Не чета моему продавленному дивану в общаге, от которого разит чужим потом и дешевым стиральным порошком, которым я пыталась отстирать пятна, но так и не смогла.
— Сколько стоит этот диван? — спрашиваю я, не оборачиваясь.
Вера Андреевна, которая тем временем села в кресло напротив — такое же глубокое, с высокой спинкой — слегка приподнимает бровь. Я замечаю это краем глаза, хотя и делаю вид, что изучаю ткань.
— Не знаю, — отвечает она спокойно. — Он достался мне от прежних хозяев квартиры. Думаю, довольно дорого.
— Тысяч пятьсот? — я называю сумму в евро, которую слышала в разговорах богатых клиентов. Для меня это космическая цифра. За эти деньги Марк купил бы три подержанных «Мерседеса» и сдавал бы их в аренду таксистам.
— Возможно, — голос Веры Андреевны не меняет интонации. — Меня это никогда особенно не интересовало. Для меня важно, чтобы клиенту было удобно.
Я наконец поворачиваюсь к ней. Она сидит в кресле, выпрямив спину, но без напряжения. Ноги слегка скрещены, руки лежат на подлокотниках — открытые ладони вверх. Жест, который я где-то читала или видела в кино: открытая поза, не угрожающая. Но я знаю, что позы могут быть обманчивыми. Марк умел сидеть с открытыми ладонями, а потом врезать так, что звезды из глаз сыпались.
— Я не сяду, — говорю я.
— Хорошо. — Она не настаивает. Просто кивает. — Можете стоять, ходить по комнате, если вам так комфортнее.
Ее спокойствие раздражает. Я хочу, чтобы она задала вопрос. Чтобы начала допрос. Чтобы я могла начать защищаться, отбиваться, врать. Но она просто сидит и ждет. Как будто у нее впереди целая вечность.
Я начинаю ходить по кабинету. Медленно, касаясь предметов, как слепая, которая пытается составить карту незнакомого пространства. Подхожу к книжному шкафу. Стеклянные дверцы, за которыми — ряды книг. Я читаю корешки, шевеля губами, как в детстве, когда только училась складывать буквы в слова. Юнг. Фрейд. Фромм. Франкл. Названия, которые мне ни о чем не говорят. Потом — русская классика. Толстой, Достоевский, Бунин. Тома в кожаных переплетах, с золотым тиснением, которое уже стерлось на сгибах. Эти книги читали. Не для красоты ставили на полку, а читали, перечитывали, заламывали корешки.
Я вдруг меня накрыло вспоминание. Оно пришло без спроса, как всегда, острое, с запахами и звуками.
Я убираю руку от стеклянной дверцы шкафа. На стекле остается мутный след от моего пальца.
— У вас много книг, — говорю я, чтобы сказать хоть что-то. Голос звучит хрипло, будто я натерла горло наждачкой.
— Да, я люблю читать, — Вера Андреевна не двигается с места. Она следит за мной взглядом, но это не тот цепкий, охотничий взгляд, которым Марк следит за девчонками, чтобы никто не украл ни копейки. Ее взгляд — как свет лампы. Он просто освещает, не обжигая.