Лев Туманов – Градусы на нуле (страница 2)

Я смотрю на свои руки. Обкусанные ногти. Кутикула в крови. Я грызу ногти с пяти лет, с тех пор, как папа впервые пришел с работы пьяным и разбил мамину кружку. Я помню этот звук — звон фарфора и мамин вскрик. Тогда я спряталась под кроватью и грызла ногти, пока не пошла кровь. Теперь это просто привычка. Дешевые кольца — три штуки, серебро, купленные в ломбарде на улице Куршу — въелись в кожу. Я никогда их не снимаю, потому что без них пальцы кажутся слишком тонкими, слишком уязвимыми.

Я рассматриваю себя. Вся я — одна большая фальшивка. Фальшивый тональник, фальшивые волосы (я наращивала их два месяца назад, но уже половина выпала), фальшивая улыбка, фальшивая жизнь. Я не знаю, как говорить правду. Я забыла, как это. Правда — это то, что прячут. Правда — это синяки под тональником. Правда — это татуировка, скрывающая шрамы.

Телефон снова вибрирует. Марк. «Алиса, блядь, ты где?»

Я выключаю звук и убираю телефон в карман. Надо принять решение.

Либо я сейчас ухожу, и этот день становится просто еще одним днем, когда я струсила. Либо я нажимаю на эту чертову кнопку звонка, захожу внутрь, сажусь в кресло и два часа (пятьдесят евро в час — это два часа, Марк не дал бы мне даже двадцати минут на отдых) притворяюсь нормальной. Притворяюсь человеком, у которого есть выбор.

В коридоре раздается какой-то звук. Мне кажется, или я слышу шаги? Я замираю, прижимаюсь ухом к двери, как в детстве.

***

Я снова в детстве.

Мне пять лет. Мы живем в хрущевке на улице Лиепаяс. Комната на восемь квадратов, кухня, где вечно пахнет жженой капустой и дешевым самогоном. Я стою под дверью. Не здесь, в этом чистом коридоре, а там, где краска на дверях облупилась, а половица под ногами скрипит так, что любая кошка сбежит. Я подслушиваю.

Я всегда подслушивала. Это был единственный способ понять, жива мама или нет. Пьяна она или просто устала. Спит отец или только пришел и сейчас начнет крушить мебель.

Я прижимаю ухо к холодной, шершавой двери. Слышу приглушенные голоса. Мамин — плаксивый, тягучий. Отцовский — низкий, злой. Я не разбираю слов, я чувствую интонации. Когда голос отца становится громче, я начинаю тихонько плакать, зажимая рот обеими руками, чтобы они не услышали. Потом тишина. Потом звук падающего тела. Потом мамин вскрик. Потом снова тишина.

Я стою так часами. Я научилась определять их состояние по звуку дыхания. Ровное, спокойное — значит, уснули. Можно зайти, собрать осколки, накрыть их одеялом. Прерывистое, тяжелое — значит, еще не спят. Значит, лучше не высовываться. Я забиваюсь в угол за вешалкой, где пахнет старой дубленкой и мокрыми валенками, и грызу ногти.

Тело помнит этот страх. Не голова. Голова говорит: «Ты уже большая, ты уже не боишься». А тело — оно другое. Тело сейчас, в этом чистом, дорогом коридоре, сжимается так же, как тогда. Плечи втягиваются в шею. Дыхание становится поверхностным, частым. Ладони потеют. Я снова та маленькая девочка под дверью, которая ждет, когда опасность минует.

Я отрываюсь от двери, как от обожженной. Нет. Здесь нет отца. Здесь нет матери. Здесь нет самогона и криков. Здесь тихо, чисто и пахнет воском.

Но я понимаю, что стою здесь уже несколько минут, прижавшись ухом к дубу, и пытаюсь уловить звуки изнутри. Что я надеюсь услышать? Крик? Стекло? Может, я надеюсь, что за этой дверью происходит то же, что и за той, старой, и тогда я смогу развернуться и уйти, потому что это будет мне знакомо. Знакомое — это безопасно. Знакомое — это боль, но я умею с ней жить. А неизвестное — это страшно.

Я выпрямляюсь, одергиваю водолазку, которая села после стирки и теперь некрасиво топорщится на животе. Я даже не знаю, как здороваются с психологами. В моем мире приветствия бывают разными. «Привет, красотка, сколько?» — это на улице. «Добрый вечер, проходите, разденьтесь» — это в отеле. «Ты где шлялась, сука?» — это дома, у Марка.

А тут? «Здравствуйте, меня зовут Алиса»? Или «Добрый день, я по записи»? А может, нужно назвать полное имя? Алиса Константиновна? Я даже не знаю, как отчество моего отца. Я никогда не видела его паспорт.

Я смотрю на часы. 14:09. Я опоздала на девять минут. Может, она уже ушла? Может, она ждала меня ровно пять минут и ушла пить чай, потому что у нее график? Или она сидит внутри и делает вид, что ее нет, потому что поняла, кто к ней пришел, и не хочет связываться с такой, как я?

Я подхожу к двери и прижимаюсь к ней ухом еще раз. Тишина. Или нет? Мне кажется, я слышу дыхание. Спокойное, ровное. Кто-то сидит за дверью и дышит. Так же, как я дышала, когда пряталась в шкафу от отца. Так же, как я задерживала дыхание, когда Марк проходил мимо моей комнаты, проверяя, не сплю ли я.

В голове шумит. Я больше не могу здесь стоять. Я сейчас сорвусь. Либо войду, либо убегу. Третьего не дано.

***

Я делаю глубокий вдох. Самый глубокий за последние, наверное, десять лет. Вдыхаю этот запах воска, старого дерева и домашнего уюта. Задерживаю дыхание на три секунды, как учили на каких-то дурацких курсах по саморегуляции, которые я нашла в интернете, когда пыталась справиться с паническими атаками. Атаки приходили по ночам. Я просыпалась в холодном поту, не понимая, где я, и мне казалось, что я задыхаюсь.

Три секунды. Выдох.

Я протягиваю руку. Палец дрожит, когда я нажимаю на маленькую кнопку звонка, утопленную в латунную панель.

Внутри раздается звук. Не противный электрический трезвон, как в моей общаге. А мелодичный, мягкий колокольчик. Такой звук мог бы быть у игрушки в детской, если бы у меня была детская.

Колокольчик звенит, и эхо замирает в коридоре.

Теперь обратной дороги нет.

Я слышу шаги. Мягкие, спокойные. Не цоканье каблуков, а глухой звук, будто кто-то идет в тапках или в мягкой обуви. Шаги приближаются. Мои внутренности скручивает в тугой узел. Я сжимаю в кулаке визитку, чувствую, как острый край впивается в ладонь.

В последнюю секунду, пока ручка еще не повернулась, в моей голове проносится лихорадочный, отчаянный план побега.

Если она откроет и улыбнется, как нормальная мать — я сбегу. Если она будет смотреть с жалостью, с этим сладким, приторным сочувствием, от которого хочется блевать — я тоже сбегу. Я не вынесу жалости. Жалость хуже удара. Удар — это понятно. Удар можно пережить. А жалость… жалость заставляет меня чувствовать себя ничтожеством, куском дерьма, который даже не заслуживает нормального отношения.

Но если она просто откроет дверь и скажет «здравствуй» — я зайду.

Ручка поворачивается. Плавно, без скрипа. Дверь открывается внутрь, и я вижу ее.

Женщина. Невысокая, чуть выше меня. Ей, наверное, лет сорок пять, но выглядит она моложе. Короткая стрижка, русые волосы с аккуратной сединой у висков, уложенные так, будто это не седина, а модное мелирование. На ней темно-синий кардиган из мягкой шерсти, который выглядит очень дорогим и очень домашним одновременно. Под кардиганом — простая белая футболка. На ногах — мягкие замшевые балетки. Никаких очков, никакого «докторского» вида. Она просто женщина, которая открывает дверь.

Ее лицо… я ищу в нем подвох. Я привыкла искать. Клиенты улыбаются, когда хотят заполучить тебя. Марк улыбается, когда готовит очередную пакость. Мама улыбалась, когда просила денег. Улыбка здесь — это оружие или приманка.

Но Вера Андреевна не улыбается. Она смотрит на меня спокойно, нейтрально. Ее глаза — серые, внимательные — не бегают по моему лицу, не опускаются к декольте (его нет, я в водолазке), не оценивают, сколько я стою. Она просто смотрит на меня. На мои обкусанные ногти, на мои дешевые ботинки, на мои волосы, которыми я закрываю синяк. И я вижу, как в ее взгляде что-то меняется. Не жалость. Не презрение. Понимание. Словно она смотрит на меня и видит не ту девушку, которой я притворяюсь, а ту, что стоит под дверью в коридоре, боясь постучать.

— Алиса? — говорит она. Голос низкий, чуть хрипловатый, как у курящих женщин, но она не пахнет табаком. Она пахнет сухими цветами и, кажется, ванилью. — Проходи.

Она говорит не «здравствуйте», не «добрый день». Она говорит «проходи». Как будто я пришла к подруге. Как будто это нормально — стоять в коридоре с перекошенным от страха лицом и сжимать в кармане визитку, оплаченную клиентом.

Я делаю шаг. Один. Потом второй. Переступаю порог и на секунду зажмуриваюсь.

***

Внутренний монолог Алисы

Градусы на нуле. Так говорят про погоду в Риге, когда зимой термометр замирает ровно на нуле и не понять — то ли тепло, то ли холодно. Город замерзает, деревья стоят в ледяном плену, Даугава покрывается коркой льда, а ветер с залива режет лицо так, что кожа трескается. Но при этом на градуснике — ноль. Ни плюс, ни минус. Точка замерзания. Состояние, когда вода одновременно и жидкая, и твердая. Когда невозможно определить, что ты чувствуешь — боль или облегчение, страх или надежду.

Я живу на нуле уже двадцать лет. С того самого момента, как родилась 14 февраля, в день всех влюбленных, в палате родильного дома на улице Клинтю, где мама кричала не от боли, а от того, что отец не пришел. Ни тепла, ни холода. Просто замерзшая точка, от которой нельзя оттолкнуться. Я не знаю, что такое любить, потому что меня никогда не любили. Я не знаю, что такое безопасность, потому что меня никогда не защищали. Я не знаю, что такое дом, потому что у меня никогда не было места, где я могла бы просто… быть. Не продавать. Не притворяться. Не бояться.