Лев Туманов – Градусы на нуле (страница 1)

Лев Туманов

Градусы на нуле

«Самое страшное — не боль.

Самое страшное — пустота.

Когда ты ничего не чувствуешь, тебя невозможно сломать.

Но и жить — тоже нельзя.

В конце концов, я выбрала боль.

Потому что это было единственное, что доказывало: я еще здесь.»

Пролог

5 марта 2023 года

14:00 – 14:10

Рига, ул. Элизабетес, 10. Кабинет психолога.

Здесь пахнет не так, как должно пахнуть в местах, куда я обычно прихожу.

Я стою перед дверью. Не перед дверью в номер отеля «SemaraH» на улице Гоголя, где пахнет хлоркой, чужим потом и перегаром. Не перед дверью в дешевую съемную квартиру на Маскавас, где половина мебели сломана, а на простынях — пятна, которые невозможно вывести даже кипятком. И уж точно не перед дверью в «личный кабинет» Марка на улице Московской, за которой всегда ждет либо удар, либо приказ.

Эта дверь другая. Массивная, из темного дуба, с латунной ручкой, начищенной до такого блеска, что в ней можно разглядеть свое искаженное отражение. Справа от косяка — прямоугольная табличка из матового стекла. Черные буквы, строгие, без завитушек. «Вера Андреевна, практикующий психолог. Прием строго по записи».

Я смотрю на эти буквы уже, наверное, вечность. В кармане моей куртки — дешевой китайской синтепонки, купленной на вещевом рынке «Берги» — я сжимаю смятую визитку. Она нагрелась от тепла моей ладони и стала влажной. Картонная прямоугольная карточка, которую мне сунули в руку вместе с купюрами. «Запишитесь, Лиска. Я хочу, чтобы вы сходили. Это подарок».

Андрей. Клиент. Мужчина в дорогом пальто из кашемира, от которого пахло не дешевым табаком, а чем-то древесным и горьковатым, как кора старого дуба после дождя. Он был не таким, как остальные. Он не торговался. Не просил «девочку помоложе» или «поэкзотичнее». Он просто смотрел. Долго, пристально, на меня, а потом сказал эту странную фразу. Не «сними», не «повернись», а «у вас очень усталые глаза».

После этого он заплатил. Заплатил в четыре раза больше нашей обычной ставки. А потом достал из внутреннего кармана пиджака эту визитку. Я тогда чуть не рассмеялась ему в лицо. Психолог. Он хотел отправить проститутку к психологу. Как будто сеанс разговоров может смыть с кожи запах чужих тел и стереть из памяти лица тех, кто смотрит на тебя как на кусок мяса.

— Если уж брать деньги, — прошептала я своим губам, чувствуя, как они пересыхают, — то хотя бы за дело, которое не оставляет синяков.

Голос прозвучал глухо, будто я нахожусь не в просторном, чистом коридоре элитного дома на Элизабетес, а внутри пустой жестяной банки. Эхо здесь было каким-то приглушенным, бархатным. Полы застелены серым ковролином с высоким ворсом, в котором тонут мои дешевые осенние ботинки на плоской подошве. Я специально надела сегодня самое скромное, что у меня есть: черные джинсы, которые великоваты в талии, водолазку с высоким горлом, чтобы закрыть шею, и эту дурацкую куртку. Я думала, если одеться, как «нормальная» девушка, то и вести себя смогу как «нормальная». Но стоило мне подняться на третий этаж по широкой мраморной лестнице, мимо двери соседки с табличкой «Адвокатское бюро», как я снова почувствовала себя самозванкой.

Сердце колотится где-то в горле. Не в груди, а именно в горле — большим, твердым комом, который мешает дышать. Я уже трижды мысленно развернулась и пошла к лифту. Первый раз — когда увидела домофон с видеоглазком. Второй — когда поняла, что не знаю, как здороваются с психологами. За руку? Кивают? Говорят «здравствуйте, доктор»? И третий раз — прямо сейчас, когда моя рука почти легла на латунную ручку.

Но ноги не слушаются. Они будто приросли к этому серому ковролину, превратились в две глыбы льда. Градусы на нуле.

Я снова смотрю на табличку. Вера Андреевна. Фотографии нет. Я пытаюсь представить, кто скрывается за этой дверью. Женщина в очках с толстыми линзами и пучком на затылке, как в американских фильмах? Или сухая, строгая дама, которая с первого взгляда разложит меня по полочкам: мать и отец алкоголики, детдом, улица, Марк, панель, отели. Готовая схема. Я знаю эту схему. По ней живет половина девчонок на вокзале.

Я поднимаю левую руку. Смотрю на татуировку на запястье. Маленький черный силуэт кошки. Кошки — они ведь всегда приземляются на лапы. Но татуировка была сделана не из любви к животным. Под чернилами скрываются три аккуратные, но глубокие линии. Первая — когда мне было тринадцать. Вторая — в четырнадцать, когда меня «предал» первый «парень», который обещал любить, а потом продал Марку за пятьсот евро и упаковку амфетамина. Третья — в шестнадцать, когда я проснулась в незнакомой квартире, вся в чужой сперме, и поняла, что не помню, как там оказалась.

Я закрываю татуировку рукавом водолазки.

— Не сегодня, — шепчу я. — Сегодня ты просто Лиска. Девушка, которая немного устала. Которая пришла поговорить.

Я делаю шаг назад, прижимаюсь спиной к стене, покрытой нейтральной бежевой краской. Стена холодная. Это отрезвляет. В кармане вибрирует телефон. Я достаю его — экран разбит, но Марку плевать, главное, чтобы работал. Сообщение от него: «Зашла?»

Я не отвечаю. Я смотрю на время. 14:02. Сеанс должен был начаться в 14:00. Я опоздала. Или нет? Может, они тут ждут, когда я сама решусь постучать? А может, эта Вера Андреевна уже смотрит на меня через скрытую камеру, прихлебывая чай из фарфоровой чашки, и думает: «Еще одна. Еще одна девочка с вокзала».

Я сую телефон обратно в карман. Надо уходить. Надо развернуться, быстро сбежать по лестнице, поймать такси до Центрального рынка, купить пачку сигарет и сделать вид, что этого дня не было. Марк скажет, что я дура, что упустила легкие деньги, но он привык. Я скажу, что психолог заболела. Или что меня перепутали с другой. Или просто промолчу и получу по лицу. К этому я готова. К разговору — нет.

Я делаю глубокий вдох. Воздух здесь странный. Он не пахнет ни сыростью, ни пылью, ни старостью, как в моей комнате в общаге на улице Славу. Здесь пахнет старым деревом, воском и чем-то неуловимо домашним. Как будто за этой дверью не кабинет, а чья-то квартира, где на плите стоит кастрюля с супом, а на подоконнике — герань. Этот запах вызывает у меня не уют, а острую, режущую тоску по тому, чего у меня никогда не было. У меня никогда не было дома, который пахнет воском и супом.

Я поднимаю руку, чтобы постучать, но кулак зависает в сантиметре от дерева. Нет. Не так. Сначала надо успокоиться. Я опускаю руку, делаю шаг назад и начинаю заново выстраивать легенду.

Я — фрилансер. Дизайнер интерьеров. Я много работаю, поэтому у меня темные круги под глазами. Я творческая, эмоциональная, просто наступила полоса апатии. Я не знаю, что такое «улица Тургенева, 2», я никогда не стояла в три часа ночи на морозе в коротком платье, ожидая, когда подъедет очередной «клиент», который может оказаться либо жадным командировочным, либо маньяком. Я не знаю, что такое вкус чужого рта, когда тебя целуют насильно, а ты не можешь укусить, потому что за укус — минус двести евро из твоего «заработка».

Я подхожу к небольшому зеркалу в тяжелой раме, висящему напротив двери. Смотрю на себя в режиме селфи, как делают все девушки в моем возрасте, когда проверяют макияж.

Синяк под левым глазом замазан тоналкой. Я использовала самый плотный, который смогла найти в магазине на ТЦ «Орigo». Он кроет хорошо, но при ярком свете, как здесь, заметна желтоватая граница. Марк ударил меня в пятницу. Я ответила ему что-то не то. Кажется, сказала, что устала и не пойду на вызов в субботу. Он не любит слово «нет». Он любит деньги. Удар пришелся в скулу, и я отлетела к стене. Это был не самый сильный его удар. Просто предупреждение. Но на коже остался след.

Я поправляю волосы. Я давно не красила корни, и у лица они темнее, чем на концах. Я распускаю их, чтобы они упали на щеку, закрывая синяк. Пусть думает, что это такая прическа. Модная. Небрежная.

Я смотрю в зеркало. В нем отражается невысокая худая девушка, которая выглядит лет на семнадцать, если не всматриваться. Если всматриваться, видно другое: припухшие веки, неестественно четкая граница тона на шее, въевшаяся в кожу вокруг ногтей никотиновая желтизна. И глаза. У меня большие глаза, серо-зеленые, но они смотрят так, как будто я жду удара. Всегда. Даже когда я улыбаюсь. Даже когда я кладу голову на подушку. Внутри меня живет этот страх, сжатая пружина, которая никогда не разжимается.

— Эта тетка сразу поймет, — говорю я своему отражению. Губы кривятся в усмешке. — Они все понимают.

Я вспоминаю взгляд Андрея. Он понял. Он смотрел на меня не как на кусок мяса, а как на загадку, которую хочет разгадать. Или как на больного зверька, которому нужно помочь. Мне не нужна помощь. Мне нужны деньги, чтобы заплатить Марку за «крышу», и чтобы не замерзнуть этой зимой. Но пятьдесят евро за час разговора — это больше, чем я иногда получаю за час работы. Работы телом.

Я снова смотрю на дверь. 14:07.

В голове прокручивается одна и та же мысль: «Зачем ты здесь, Лиска? Ты думаешь, она скажет тебе что-то, чего ты не знаешь? Что твое детство — это травма? Что ты заслуживаешь лучшего? Ты и так это знаешь. Но от знания легче не становится. Ты все равно вернешься на панель. Ты все равно вернешься к Марку. Потому что это единственное, что ты умеешь».