Лев Трапезников – Вагнер – в пламени войны (страница 35)

Так же дежурят и при полевых штабах, а не только на передовой. И на других точках, что находятся позади нашей точки, тоже дежурят бойцы. Никто там не спит, никто не теряет внимания за происходящим вокруг, и смены часовых происходят в точные назначенные часы. Обычно, как правило, стоят часовые по одному часу, так как это время подразумевает то, что человек не ослабит своего внимания и сохранит бодрость. В армии России стоят почему-то по два часа. Я считаю это неправильным. За два часа ослабевает внимание у часового, и он начинает относиться к своим обязанностям халатно. Это же биология обычная, это же организм, и бороться с помощью записей в уставах караульной службы с самим организмом, с самой биологией бесполезно. Необходимо саму службу или саму военную работу подстраивать под организм человека, а не наоборот. Возможно дежурить и по шесть часов к примеру, но если такой график установлен, то бойцу и надо дать выспаться перед этим не менее шести часов. И такой график у нас бывал. То есть, если есть возможность упростить работу, ее надо упрощать, а не искать особых трудностей ради трудностей, как это делали те самые бестолковые молодые комсомольцы из старого советского анекдота.

Утром, 15 октября, убрав спальники на свое место в правый угол рядом с бруствером, что находился под крышей нашего окопа, мы начали варить кофе.

– Сейчас я тебя поить буду кофе. Со сгущенкой. Вкусный кофе я варю? А, Провиант?

– Вкусный, вкусный.

Это у нас уже похоже на что-то наподобие ритуала утреннего.

– На штурм когда, не слышно?

– Нет. Мне кажется, что еще неделю, а может, и больше стоять здесь будем. Просто так, кажется.

– А тебя жена ждет? – интересуюсь я у Сухова.

– Конечно, ждет. Понимаешь ли, какая вещь, чтобы о тебе думали другие люди, необходимо быть нужным для этих людей. Они должны быть в тебе заинтересованы. Ну, мысль мою понял…

«Понял, – думаю я. – Наверное, Сухов много имеет на гражданке и думается, что не все он отдал правоохранителям, хоть те и прессовать его прессовали. Но, видимо, часть присвоенного где-то добра пришлось все же сдать, если с двадцатки на двенадцать лет скостили срок. Умный Сухов, конечно. Кто он? Спрашивал – не отвечает, осторожный. Гендиректор крупной компании? Театральный деятель из администрации театра? Или руководитель банды? Сам Косой психоэмоциональное состояние Сухова на подсознательном уровне каком-то прочитал, и пошел с ним на дружбу, хотя Косой еще тот уголовник, ведь все же в лагере своем барак держал в руках и блатных давил».

Мои размышления прервал боец, который принес нам пайки и воду. Распаковав свой паек, я сразу съел шоколад. Я всегда шоколад съедал сразу. На гражданке я не очень-то увлекался шоколадом, был к нему равнодушен. А здесь я его ел для укрепления сил. На войне шоколад обязателен, и хорошо, что его нам давали каждый день. Шоколад дает силы, энергию, на шоколадных батончиках или плитке горького шоколада можно держаться долгое время, не теряя активность свою в трудных бытовых условиях войны.

По ту сторону нашей лесополосы, ближе к открытке, за которой находился враг, возвышались столбы, которые некогда были цветущими деревьями. Минометы снесли не только листву, но и верхнюю часть этих деревьев вместе с ветками. Такие же серые столбы стояли и чуть в глубину нашей точки, такие же столбы стояли и дальше, если идти по лесополосе в наш тыл. Так, например, идешь по лесополосе и кругом зелень, и тут вдруг заходишь в нечто такое, что можно было бы назвать адовым местом, что ли… Вокруг тебя одни серые столбы с редкими ветками на них. Серая действительность окружает тебя в таких местах, и мозг сам выдает, что ад выглядит, наверное, именно так. Иначе, как же он еще может выглядеть, этот ад? Смерть и серость вокруг, уныние и опасность, и здесь, проходя по таким местам, невольно рассуждаешь о том, как же тебя угораздило в такие адовы места угодить: ведь ты добровольно выбрал свой путь. На нашей же стороне лесополосы, около нашего окопа, все же больше было листвы… А утро сегодняшнее мне явно не нравилось, так как небо несло темные тучи и обещало дождь. Хуже минометного обстрела этот дождь, заливающий окоп, и вроде бы и крыша ладная, а капли дождя все равно проникают внутрь нашего жилища в виде струек воды, которая скапливается на крыше. Если дождь сильный, то получается лужа на крыше, и эта лужа продавливает пленку и находит бороздки, по которым вода стекает в невесть откуда взявшиеся и затаившиеся от наших глаз дырочки. Мы их, эти дырочки в потолке, не замечаем тогда, когда дождя нет, и очень возмущаемся или даже удивляемся тому, когда из неведомых дырочек на потолке на нас течет струйка дождевой воды, и ведь не одна струйка. Вроде бы и крышу перекрывали недавно? Но часто это занятие бесполезное, ведь обстрелы нашей точки идут каждый день, и летит всякая всячина, и не только осколки, пробивая вроде бы ладное строение, которое мы так добросовестно сооружали над окопом. Однако я помню слова своего друга Сухова, которые он как-то сказал после сильного минометного обстрела нашей точки. Он сказал тогда:

– Пусть стреляют! Пусть… Да, опять крышу продырявили, опять черти все засыпали. Но мы снова все отстроим. Пусть каждый день гадят, а мы снова и снова отстраивать и вычищать будем. И крышу, если надо, будем каждый день чинить. Им нас не взять!

До обеда с Суховым опять углубляли окоп. Работа эта, выскребать глину с пола окопа, нудная, и ведь внимание нельзя терять за позициями противника. И часто команда звучит: «Птичка!» После такой команды всякие движения даже в самом окопе стараемся не производить. Потому зарываемся в землю или уже в глину очень долго. В день по полштыка или по штыку лопаты саперной выходит. Но зарываемся, так как каждые пять или десять сантиметров могут спасти нам жизнь. Бруствер, насколько толст он бы ни был, не спасет от мины, выпущенной из 120-го миномета противника. Да, вопьется осколок такой в бруствер, прошибет его насквозь и потеряет силу свою, остановившись на другом краю окопа, где такой же бруствер сделан. А потом, когда земля осыпается с бруствера или еще как, падают вместе с землей осколки в сам окоп. Мы не раз находили осколки от 120-го в окопе. Размером пять или даже восемь сантиметров такой осколок, и думаешь так, что, если такой влетит в тело или ногу, своим ходом до эвакуации не доберешься. Это еще в том случае, если выживешь после такого ранения, ведь Тиграну ноги переломало именно такими железками. Именно такие железки влетели Тиграну в живот.

И снова к обеду обстрел нашей точки начинается. Привыкли уже, ждем этого минометного удара противника по нам без каких-либо эмоций. И хорошо, что кладет мины их специалист подальше от нашего окопа. Разрывы мин там, где-нибудь за восемь или десять метров от нас, не воспринимаются остро организмом. Что поделаешь, если нам выпала честь жить во всем этом. Как-то слышал я разговор мужиков наших, которые рассуждали о войне. Один из них сказал тогда:

– Вот говорят, что здесь мясорубка и выжить трудно, а мы привыкли, и если правила войны соблюдаешь, то очень много шансов уйти домой живым. Адекватное поведение и опыт – все это сохраняет жизнь.

Тогда другие мужики, что рядом с ним стояли, покивали в ответ его словам. Да, все так. Соблюдай правила войны – если птичка, то замри и спрячь открытые части тела, не вылезай из окопа по пустякам, не шляйся по точке, передвигайся быстро, а в бою применяй знания, полученные от инструкторов, будь адекватен, прекрати внутренний диалог с самим собой и думай только о военной работе. На войне не должно быть мыслей о доме, родных, жене или о каких-то гражданских проблемах. И многое еще другое предполагают правила войны, и соблюдение этих правил сохраняет жизнь даже в самых порой сложных ситуациях.

На «Галине-29» мы с Суховым и два наших пулеметчика доработали до 27 октября. За это время мы вели беспокоящий огонь по позициям противника каждый день – через день, не давая им закрепиться в лесополосе за открытой местностью, которая была перед нашим с Суховым окопом. Если ранее еще с той стороны открытки огрызались на нас автоматы противника, то затем и это прекратилось. Большую роль здесь сыграли и наши пулеметчики. Казалось, что подтвердилось позже, противник ушел дальше по лесополосе, закрепившись в зеленке за полем. Получалось, что вэсэушники закрепились на оставшемся клочке зеленки, которую с одной стороны окружало долгое поле, а с другой активно обстреливаемый нами разросшийся лесной массив бывшей лесополосы. И это при том, что наш окоп автоматами доставал их точку, где они закрепились. Положение у них тоже было не из лучших. Но каждый день 120-й и 82-й минометы ВСУ посылали по нашей точке свои мины.

Война – это часто тоже рутина, и здесь у нас была рутина, но рутина особенная, так как мы не давали противнику расслабиться, а он нам не давал о себе забывать, тем более что всегда нам приходилось быть начеку, так как враг совсем рядом. Наш новый командир, руководивший несколькими точками здесь, нет-нет да приходил к нам, давая нам ценные указания. Он же нам рассказал, что где-то наши штурмовики захватили укрепления украинцев, проползя к этим укреплениям на животах целое заминированное поле. Частично мы были в курсе событий, которые идут не только на «талинах», но и на других направлениях рядом с нами, ведь у нас была рация. Хотя многое и по рации передавалось в не понятных для нас вариантах. Секретность была повышенная, и многие вещи шифровались под кодовыми названиями и паролями. Рядом с нами проходили такие направления, как «Светлана» и «Фаина», находящиеся также, разумеется, в лесополосах.