Лев Трапезников – Вагнер – в пламени войны (страница 34)

Может быть, я и правда погиб, ведь слишком странно, дерзко и очень наивно и самонадеянно было бы думать даже, что там, под Бахмутом, когда в тебя каждый день что-то летит, можно было выжить.

Потом мы еще с Суховым разговаривали о разных интересных вещах, пока наш разговор не прервала рация… – поступил приказ открыть беспокоящий огонь по позициям противника. Моя правая нога снова на ступеньке окопа, вторая подо мной, я поднимаю тело чуть выше нашего высокого и толстого бруствера, который мы каждый день укрепляем, и начинаю бить из своего АК… Сухов чуть правее и сзади меня на шажок: его автомат так же работает длинными очередями по лесополосе за полем. Я молча крою их короткими очередями по три патрона, бью за открытку через редкие кустарники… Беру левее, середина, правее. Сухов меняет магазин, я тоже меняю магазин. Открыли огонь пулеметчики. Пулемет наших ребят работает короткими очередями, прошивая опасные места. Работаем! Все долго! Сменил автомат, бью из АК Тиграна. Хороший у него АК, идет мягко… Из него как по маслу. Почему-то, как мне всегда казалось, автоматы 1983 или 1981 года работают лучше, чем автоматы какого-нибудь 1991 года выпуска. Возможно, что калашниковы 1991 года уже бывали в бою, мало ли горячих точек было за последние десятилетия, и заклепки на них говорят о том, что, наверное, и в ремонте они были. А вот автоматы 1980-х, наверное, со складов и потому считай как новые. Ну, это я так подумал тогда, это мне мысль такая пришла, но могу ошибаться. Не утверждаю. Сегодня расстреляли все так же около ста магазинов. Надеюсь, что минимум кто-то из наших иностранных «партнеров», или «коллег» по военному делу с той стороны ранен или лучше – убит. Ничего личного, просто работа.

К вечеру, перед тем как одному лечь отдыхать, а другому заступить на пост, мы снова с Суховым говорили.

Сухов поделился со мной разными мыслями или воспоминаниями:

– У нас в учебке там, в Луганской, все строго было… Если что не так, в контейнер сразу и так отделывали особисты, что живого места на некоторых не оставалось. Ну, это за дело, ведь некоторые все не хотели от лагерных правил отходить. А вот молчание, это все же золото. Нельзя язык распускать не в том месте. Помню, как один рассказывал, что у него дома двадцать миллионов рублей сохранилось и что после того, как отвоюет, вернется домой и жить будет на всю катушку, как бог. Видимо, его и посадили за эти деньги.

– И что? Правда или врал, как думаешь? – спрашиваю я.

– А что думать, – отвечает мне Сухов. – Он после этого исчез вообще из учебки.

– Как исчез?

– Исчез и все, – поясняет мне Сухов. – Но потом его привезли через неделю. Построили нас всех в шеренги. Перед нами трое, повязки на их рукавах красные, особисты, и он рядом с ними, этот «миллионер», который язык распускал о своих богатствах. Только он связанный. Руки у него сзади связаны. Нам объявил особист, что он сбежал и задержан был при переходе границы. Тут же те, что двое с ним были, особисты, с автоматами, поставили его к стене, отошли от него и по команде старшего дали по нему очередями из автоматов. Упал он. Но не умер. Он, этот миллионер, сильный был, и не из робкого десятка, и духом не пал, и даже раненый привстать смог на локти. Привстал так на локти и сказал только им злобно: «Паскуды».

– Добили? – спрашиваю.

– Нет, не добили. Полуживого в багажник иномарки запихнули и увезли. Вот так. Мораль проста: деньги любят тишину. А если бы молчал о деньгах, то отвоевал бы, потом вернулся домой и жил бы в свое удовольствие, только тихо, не привлекая внимания. Да, деньги любят тишину, – констатировал Сухов.

– Деньги любят тишину, – повторил я. – Верно, как верно и то, что жил бы он потом отлично на гражданке, если бы, конечно, выжил здесь…

– И получается, что смерть и там, и здесь, кругом она, вокруг нас. Но мы с тобой избранные, мы выживем.

– Молишься, смотрю, часто?

– Молюсь каждый день, – достает из кармашка разгрузки Сухов свои четки с деревянным крестиком и показывает мне их. – Я каждый день молитву совершаю во славу Божью, во славу ангелов Божьих и во славу ангела-хранителя.

– Театральное что-то во всем этом, – улыбаюсь я. – Ты в театре не работал?

– Не работал, – мотает головой Сухов.

– Я вот театралов не очень люблю, – говорю я Сухову. – Больше того, я их терпеть не могу, этих актеров. Мужчины еще куда ни шло, а вот женщины являются плохой партией. Помню школу, четвертый класс. Учительница у нас была, Котова. Преподавала нам историю, а муж у нее был тогда опером в КГБ. Она была человеком идейным и политически подкованным, умела разговаривать с детьми правильно. Так вот, эта историчка один раз по какому-то поводу, не помню по какому, нам приводила пример самоотверженности и любви к Родине. А пример был такой, что один преступник, скрывающийся за личиной тихого хорошего советского человека, почему-то хотел похитить ребенка. Зачем ему ребенок понадобился, я не помню, а из ее рассказа запомнил только суть… Речь шла, в общем-то, даже не о ребенке как таковом, а о том, что простой гражданин, решивший спасти этого ребенка, ринулся прямо на преступника, вооруженного боевым пистолетом.

– А при чем здесь актеры? – спрашивает Сухов.

– А при том, что преступник заманил мальчика в укромное место тем, что представился режиссером, который снимает фильмы, и пригласил его сниматься в кино. Говорит, хочешь быть актером? Тогда приходи туда-то… Так вот, учительница эта, Котова, смотрит на класс и спрашивает нас: «Ну, вы тоже все захотели бы ведь стать актерами и согласились бы прийти на съемки фильма? Поднимите руки, кто захотел бы стать актером?» Весь наш класс кивает головами, кричит «Да» и руки поднимает вверх в знак согласия. Один я сижу безучастно и подозрительно смотрю на всю эту глупую ситуацию… Дело все в том, что с детства меня в семье научили тому, что лицедеи, актеры и артисты являются грязью, плохой партией для брака. Я так и воспринимал актеров, как грязное что-то или как грязный балаган, от которого дурно пахнет. И сейчас также их воспринимаю и не понимаю, когда люди обсуждают мысли, которые высказывает какой-то там лицедей. Какие у них могут быть мысли? Они же тексты только заучивают и кривляются на сценах. Их работа – это мысли других повторять, и потому своих мыслей у них быть не может, так как специалистами они могут быть только театральными. В других сферах жизнедеятельности общества они бесполезны. Какие из них политологи или депутаты? А ведь все туда же – мысли о стране, о законах, о политике высказывают, жить учат других. А ведь профессия – то у них сведена вся только к тому, чтобы заучить наизусть чужие тексты и правдоподобнее их высказать на сценах. Спрашивается, если ты хорошо чужие мысли заучиваешь, то теперь можешь другим людям давать советы или выражать мысли по поводу внешней политики государства? Ой, как скромно-то… Или вот ты петь научился хорошо, и разве тебе это дает право советовать руководителям производственных предприятий, как работать или какие станки для производства закупать?

Или, может быть, ты знаешь, как армию строить? Или как бюджет формировать в государстве теперь? Нет, конечно. Но они, эти артисты и актеры, по всем поводам теперь высказывают мысли свои, и их мысли серьезно обсуждает все общество, как нечто выдающееся, высказанное талантами или там высшей интеллектуальной инстанцией. Тут как-то смотрю по телевизору, как актер Броневой высказывает свое мнение насчет Мюллера, которого он играл в «Семнадцати мгновениях весны», а также мнение насчет разведки Германии. Ужас! Ты же простой лицедей, а не разведчик, и не знал ты никогда шефа Гестапо, так как же ты можешь о таких вещах судить? Бред какой-то. Терпеть их не могу. Ну, разумеется, хвалить их надо, но только за хорошую актерскую игру…

– А дальше что было?

– А дальше меня учительница очень даже заметила. Она очень внимательная была. Например, она вглядывалась в глаза ребенку и считала, что если она там, в глазах ребенка мысли какие «участные» к теме не прочитает, то ребенок и не думает. Говорила, что по глазам можно прочитать то, думает человек или нет. Кретинка, с высоким о себе мнением. Да, кстати, уставилась на меня и ждет, когда я тоже головой закиваю, руку вверх потяну, подтверждая то, что я тоже артистом хотел бы стать и поперся бы на встречу с этим похитителем детей. А я сижу и молчу, и мне неудобно, что она взглядом требует от меня поднять руку. Она меня и спрашивает: «Лева, а ты разве не хотел бы актером стать?» – я же мотаю головой в знак того, что не хотел. Ну не хочу я быть актером. Тут ей неудобно перед всеми стало. Все хотят, и она права, а вот сидит один и он не хочет и подвергает сомнению ее доводы. А она смотрит на меня, сверлит глазами меня и как бы всем своим существом мне говорит: «Подними руку, маленький гаденыш».

– Не согласился? Не поднял руку?

– Нет, не поднял руку, не хочу быть грязью. Плохая партия, – улыбаюсь я Сухову.

Ночь с 14-го на 15 октября отстояли, как положено на постах. Ночью все же холодно, да и понятно, ведь середина октября. Вот и дожди пошли. Здесь, на Донбассе, конечно, природа другая, нежели у нас в Средней полосе России. Здесь теплее. Почему я не рассказываю о том, как стояли ночью на постах на той точке? Все просто. Все посты ночные были одинаковые. На передовой, да и на охране полевого штаба, стоять на ногах часовому не принято. Если часовой стоит на ногах, то он заметен очень для противника. Могут не только очередями накрыть такого часового, но и выстрелить в его сторону из чего-нибудь потяжелее, а это может быть миномет или гранатомет. Потому часовой замаскирован, он сидит в укромном месте. Я на «Галине-29», например, сидел почти на краю окопа, за высоким и толстым бруствером, который окружал окоп наш в сторону позиций противника на один метр от края. Кроме того, у бруствера еще и два дерева толстых росли. Холодно, и бывало, ноги выше колен растирал руками, чтобы согреться. Внимания не терял за той стороной, где враг находился, слушал шумы, если они были. Клонило ли меня в сон? Нет, не клонило, так как ум четко, ясно понимал то, что вот усни и не проснешься, запросто убьют – ножом или пристрелят из стрелкового оружия с глушителем. Враг не должен знать, где находится часовой, где находится наш наблюдатель. Это залог безопасности для всех.