Лев Трапезников – «Вагнер»: окопная правда (страница 3)
Так, за этим разговором товарищи по военному счастью вошли в холл, что был перед регистратурой, в которой сидел врач и еще два вагнеровских особиста, которые здесь в госпитале помогали раненым с деньгами, со звонками домой и выдавали разные нужные вещи со склада, – от носков и зубной пасты с чаем до одежды. Кстати, сотрудники «Вагнера» здесь могли получить у особистов свои окопные деньги, это было не более пяти тысяч рублей на расходы. Окопные? Это пайковые, грубо говоря. Такие деньги, кстати, не получали бойцы с «Проекта К». Вышли на улицу. Снега не было, было не сыро, было хорошо и спокойно.
Там, если стоять спиной к парадному входу в Луганский госпиталь ветеранов, правее наискосок, за асфальтированной больничной дорожкой, возвышались сосны. А за ними, за железной оградой, перед глазами Кука и Хорошего предстала старая ушедшая эпоха советских дней… Мало автомобилей, люди, спешащие по своим делам, ряд деревьев вдоль маленькой площади, и здание, серое, с большими окнами, похожее на какое-то учреждение. Веяло воспоминаниями из СССР. Решили прогуляться по асфальтированной дорожке. Пошли. Дойдя чуть ближе к забору, остановились. За забором шла обычная мирная жизнь. За забором дорога, по которой идут машины, а за дорогой ряд магазинчиков с фанерными вывесками, а вот еще справа ларек, около которого здоровенные парни луганской породы покупают пиво и, отойдя чуть подалее от самого ларьке, распивают его.
– Баночное, – как бы констатировал ситуацию Кука, и лицо его даже не выражало к этому всему особенного интереса, но все же, он о чем-то начал думать. – Значит, мы воюем, а они здесь прогуливаются и пиво пьют.
– А почему бы и нет? – ответил Хороший Куке вопросом на вопрос. – Война, это наше решение, и каждый сегодня решает, где ему быть и с кем. Одни в «Единую Россию» идут и с трибун высокие речи говорят, а другие берут оружие в руки – и на передовую, на штурмы. Это тоже решение. Каждый сегодня, когда война началась, решает сам за себя с кем ему быть и кто он. Одни пиво пьют, а другие гуманитарную помощь искренне собирают, а другие собирают эту же гуманитарку ради пиара, чтобы люди видели, какие они патриоты большие. Читал в Библии про фарисеев, которые на публику ходят в храмы?
– Что-то такое помню, – ответил Кука.
– Это из Библии. Фарисеи, книжники, лицемеры молятся в храмах ради того, чтобы люди про них говорили, какие они набожные, и это все лицемерие. Настоящая любовь к Богу, как утверждал Христос, не в лицемерном поклонении ради взглядов толпы, а в том, чтобы искренне молиться, от всей души, так сказать… И здесь так же. Одни гуманитарку собирают ради бойцов, и думают, как они там одни без теплых носков или без еды хорошей, то есть искренне беспокоятся за наших воинов, сопереживают искренне, а другие ради фотографий это делают, чтобы люди видели, как они коробки с гуманитарной помощью грузят в машины. Это лицемеры, которые продадут всех, и служить будут любой власти. Идет война, и если ты говоришь о войне, и что ее надо вести, то бери в руки оружие и воюй. И воюй на передовой, стремись на передовую, а не отсиживайся в тылу. Иначе побывают в тылах, получат свои удостоверения ветеранов, и расшагивают потом генеральским шагом по разным высоким коридорам и заседают в президиумах как герои необыкновенные. Наград навешают на себя, черт знает откуда взявшихся. Ну, в штабе ты сидел, и откуда у тебя ордена, и в таком-то количестве? И ведь все из раза в раз повторяется. Что после Афганской войны, что после Чеченской войны, и теперь так же будет, наверное. Люди не меняются. Я же считаю, что если в схватках не бывал кровавых, или там не рисковал по-другому жизнью своей, то и не друг ты мне никакой боевой, и не сидел я с тобой в окопах вместе потому. Да, и не на передовой можно рисковать жизнью. Например, водители машин, КамАЗов, «Уралов», которые оружие и провизию доставляют бойцам из тыла, это опаснейшая работа у водителей, и они рискуют жизнью. А есть те, кто приехал только за корочками ветеранскими, и они отсиживаются в тылах, таких я ненавижу. А то, что вот они там за забором ходят и пиво пьют у ларька, а мы воюем, так это наш выбор. И те, кто в тылах у нас отсиживается, сторонясь военной работы, получая по блату ордена и медали, приехав за удостоверениями ветеранскими, они хуже тех, кто сейчас вот у того ларька за забором пиво пьет. И тот, кто лозунги перед юнцами в глубоком тылу произносит с трибун и убеждает их идти на войну, а сам в руки оружие не берет, и тот так же хуже вон тех, кто сейчас у этого ларька пиво пьет! Вот, так-то, друг ты мой… – закончил свою мысль Хороший.
И пока так друзья разговаривали с друг другом, там, у ларька, уже что-то интересное разворачивалось. Перепившая мадам громко что-то пыталась доказать рядом стоящему с ней другу, молодому парню лет тридцати, коротко подстриженному и здоровенному, одетому в теплую кожаную демисезонную куртку. Она, эта молодая мадам, то отходила от парня, то снова подходила к нему, повышая голос и размахивая руками. Рядом стояли еще трое парней, пили спокойно пиво и все это наблюдали. В конце концов Хорошему стало скучно и он повернулся лицом к асфальтированной дорожке, ведущей обратно к парадному входу в госпиталь. Вполоборота к нему встал и Кука, который теперь поглядывал то в сторону ларька, то на лицо Хорошего. Разговор явно их не был закончен, и хотелось еще пообщаться, так как в палате не обо всем и поговоришь при всех.
– Тут вопрос такой, за что воюем? Народная война если, то, наверное, все должны в ней участвовать… – всматриваясь куда-то вдаль, как бы сам про себя тихо проговорил Кука, но это был именно вопрос или приглашение к продолжению разговора.
– В том-то и дело, что пока это не народная война, так как в войне народной весь народ и участвует. У него, у народа, выхода нет, если ему необходимо выжить при угрозе его истребления врагом, тогда поднимаются все. Угроза явная должна нависнуть над людьми, чтобы все поднялись. Но, опять же, поднять весь народ только через идеологию возможно… А в такой войне участвуют добровольцы, и называется это отстаивание интересов страны, очень грубо говоря. Вот мы добровольцы с тобой. Ты тоже добровольно с лагеря сюда пришел, хоть тебе и оставалось всего ничего сидеть. Другое дело, что черт его знает, за какие причины такие великие все это… Но меня интересует доблесть, награды, и я верю, что делаю нужное дело, спасаю русских людей здесь от варварской киевской власти.
– У меня приятель был до войны, до лагеря еще. А был он комбатом настоящим, в прошлом комбатом-танкистом. С Украины приехал. Откуда-то оттуда, где-то за Киевом, что ли, жил и служил. Служил там с советских времен. Я его спросил тогда насчет того, как он потом в армии украинской служил, если украинского языка не знает? А он мне и отвечает, что все доклады по телефону через переводчика делал и для письменных документов у него был специальный украинец для дел таких. Называли они его пан полковник там. А уволился он из украинской армии и уехал вообще оттуда потому, что капля последняя была, как издевательство над ним… На рынке он ходил, и в очереди ответил одному по-русски на вопрос, за что получил оскорбление в свой адрес и ему высказали, что он москаль проклятый и здесь говорить надо только по-украински, и что собака он потому. Так и решил он после этого случая, что все, жизни уже нормальной среди всех их ему и его семье не будет. Забрал семью, двоих детей, жену и на своей машине своим ходом в Россию уехал.
– Это понятно. Они там все сейчас накрученные этой русофобией. А к чему это ты? Это понятно все.
– А к тому, что все не просто так. Не миф это, и не иллюзия обычная, не вранье, что русских притеснять начали на Украине. Все правда. Мне этот приятель врать не будет. Он полковник целый, отдельным танковым батальоном командовал, человек серьезный, не болтун какой-нибудь. Говорил, что приехал домой в Кировскую область к себе и рад был. Говорит, лежу на баулах своих в старом бараке, и душа поет, радуется, что дома и никто теперь ему не скажет, что он русский и не свой, и никто его не упрекнет в том, что он на русском языке говорит. Он на Украине и квартиру бросил, и дачу, нажитые трудом. Сейчас все у него хорошо, квартира и работа есть, хотя поначалу тоже трудностей было у него в России хоть отбавляй.
– И это все верно. Согласен с тобой. Потому и говорю, что не зря я здесь воюю. Наверное, я сам за себя воюю, чтобы человеком себя чувствовать во всей этой истории, чтобы в стороне не стоять, чтобы своим детям и внукам потом смотреть честно в глаза. Душу я здесь свою отвожу в этой войне, слишком уж дерьма много насмотрелся в жизни. За правильную жизнь я воюю, за то, чтобы моих соотечественников никакая сволочь не обижала. Это все мое, личное… – как бы оправдывался Хороший, и оправдание его было похоже не на извинения, а веяло от них железом, сталью, усталостью и надеждой на лучшее.
– Я вот как отвоюю, домой приеду и начну новую жизнь. Бизнесом займусь, наверное. У меня идеи хорошие есть. Я пока сидел, много передумал, и понял, что время только в лагере теряю, а столько бы смог сделать на свободе. Под перекрестный огонь попали мы, вот и рука теперь, это надолго, видимо.