Лев Трапезников – «Вагнер»: окопная правда (страница 5)

После ужина Хороший направился сразу на лестничную площадку, с которой шла лестница вверх и вниз. Однако по лестницам хоть и можно было попасть на другие этажи здания, но выйти на улицу было нельзя. Внизу вход был закрыт, завален какими-то ящиками картонными. Потому лестничные площадки с этой стороны здания госпиталя использовались в качестве курилок, и думается, что это было организовано руководством госпиталя специально, так как многим бойцам трудно было спускаться вниз до первого этажа, чтобы выйти на улицу, а выходы на балконы были не везде на этажах доступны для раненых. Выйдя из коридора на лестничную площадку, Хороший увидел здесь четырех бойцов, один из которых сидел на ступеньке лестницы, ведущей вверх, двое других стояли у стены справа от выхода, а четвертый боец сидел просто на корточках у края лестницы, ведущей вниз. Курили. Шел неспешный разговор между ранеными.

– Врач сказал, что потом возможно зрение восстановится, если сделать операцию, – рассказывал боец о себе, сидя на корточках возле лестницы, – я так-то вижу, но как бы через пелену такую и силуэты больше.

– Приедешь, там разберешься. Деньги есть, иди на операцию, сделают. Сейчас многое медики могут, – старался поддержать раненого бойца стоявший здесь же другой раненый. Двое других вели беседу между собой. Мужчина, на вид что-то около сорока лет, ладный, с черными волосами, не худой, с волевыми чертами лица, на левой руке которого имели место быть часы совершенно не из дешевых, со стальным браслетом и отдающими зеленым светом стрелками, рассказывал о себе сидящему тут же на ступеньках лестницы бойцу:

– У меня третья командировка сейчас.

– Ты с воли? Откуда?

– Из Москвы.

– А семья?

– Я один живу. Квартиру сдаю, а сам в командировках, мне нравится, – рассказывал о себе мужчина, и нельзя было не заметить уверенность во всех его движениях, даже в мимике лица, в движении рук, и в самой его стойке. Во всем чувствовалась не просто уверенность, а причастность к стойкой жизненной позиции. – Я сам бойца только недавно подготовил, и отличный боец вышел, работает, – говорил он собеседнику. Однако внутри Хорошего возникло какое-то странное чувство к этому человеку, так как от такой уверенности веяло несколько даже бравадой, которая совершенно была не принята в этих местах и казалась смешной. И теперь вот, глядя на этого бойца, на руке которого красовались часы на стальном блестящем браслете, Хороший ощущал недоверие.

«Слишком уж этот мир наш здесь зыбкий, неустойчивый, – думал про себя Хороший, разглядывая собеседников, – слишком он временный, чтобы вот так вести себя… Каждый из нас не знает, что будет завтра, когда мы покинем стены госпиталя, и верно потому люди здесь, на войне, и в этом госпитале тоже, осторожны в оценках всего. И как можно сказать себе или другим, что вот ты точно все можешь, что ты такой красавец и лучше других, если завтра ты будешь, не ровен час, валяться как разлагающийся пень, или бревно в лесополке какой-нибудь. К примеру, вот ты рассуждаешь, что и бойца подготовил, и что тебе нравится эта военная работа и она твой смысл жизни, и что вот это уже у тебя не первая командировка, а судьба, если пожелает, просто посмеется над тобой, допустив, что в тебя прилетит какой-нибудь маленький кусочек железа, в сантиметра так три диаметром, и все на этом. Вся твоя бравада, весь твой великий потенциал, все умения твои и вся твоя стойкая жизненная позиция станут обычным ландшафтом в лесу или в лесополосе, и будут на тебя кидать взгляды равнодушные твои же товарищи по оружию, перешагивая тебя и спеша по своим делам. Наверное, поэтому каждый здесь внутренне меняется, и каждый старается всю свою дурь засунуть куда подальше в то самое неприличное место, от глаз подальше, чтобы не видели другие, и чтобы самому не кликать беду на себя. Все почти становятся здесь скромными, учтивыми. Чем ты проще здесь, тем незаметнее для смерти, наверное. Ей, этой смерти, верно, связываться скучно с простыми, не яркими людьми, ей подавай что-нибудь этакое особенное, с наклейками, с яркими шевронами, с особенными причиндалами на оружии, с модными касками, особенными разгрузками и бронежилетами, как у киношных героев, и чтобы, для пущего эффекта, еще и пахло хорошо… Вот это она любит, смерть. Таких женихов она к себе сразу забирает. А вот ежели неприметный, в простенькой каске миновской[1], в разгрузке обычной, советской, да еще и весь грязный и небритый как сволочь, вот тогда она тебя обходит стороной. Ей такие бомжи не нужны. А я и есть такой вот бомж. Бомж, который просто банально любит очень свою военную работу», – размышлял так Хороший, перестав даже вдаваться в те разговоры, которые вели раненые здесь, да и не интересны ему были их разговоры, так как у всех одно и то же, одни те же истории.

Раненый с глазами, закончив разговор, медленно поднялся с корточек и направился к выходу. Затушив сигарету, Хороший также вышел с лестничной площадки в коридор. «Надо сходить в душ, пока есть время, потом, верно, если повезет, если все будет хорошо, месяца два точно не придется мыться до ротации», – рассуждал про себя боец, направляясь по коридору к своей палате. В коридоре можно было наблюдать вялое движение, кто-то шел вниз на улицу или на склад, который здесь работал для вагнеровцев, и на котором можно было получить неприхотливые вещи или чай с кофе, а кто-то просто прогуливался, убивая свое время так. В палате было движение, меняли белье. Совсем щупленькая женщина лет тридцати пяти, маленького роста, похожая на девочку с миленьким лицом, стягивала простынь с кровати. Часть постельных принадлежностей уже была убрана, в том числе и постельное с койки Хорошего. На полу стоял большой белый мешок, постояльцы палаты стояли тут же и смотрели на медсестру – кто-то как на объект, который вдруг нарушил устоявшийся порядок в палате, а кто-то и с интересом.

– Мужики, давайте, чего стоим-то? – послышался голос бойца, лежащего сразу слева у стены на койке, с позывным Бодрый, который пребывал в разряде «тяжелых больных».

Понятно было, что Бодрый решил пристыдить бойцов, которые молча наблюдали за тем, как милая хрупкая женщина одна управляется с больничным бельем, и направить их на деятельную помощь этой женщине. Мужики как будто ждали такой реплики, и сразу принялись возиться со своими спальными комплектами, а один из бойцов принял из рук санитарки простынь. Хороший же, понимая, что сейчас придется принимать участие в столь ответственном занятии, а ему очень не хотелось возиться со всем вот этим, пользуясь всеобщей суматохой, быстро, с деловым видом прошел к своей тумбочке, открыл ее, взяв оттуда мыльницу, полиэтиленовый пакет, шампунь и затем захватив полотенца, висящие на спинке кровати, направился к выходу.

«Ни-че-го не хочу сегодня, помогать, убирать, это без меня», – пронеслось в голове Хорошего, который уже мчался к душу. Душ был свободен. Справа при входе в душевую комнату на стене висело маленькое зеркало, а дальше, по левую сторону от зеркала, находились вешалки для одежды. Душевая кабина представляла из себя даже не кабину, а совсем маленькую ванночку, поддон, размером, грубо говоря, где-то метр на метр, которая задергивалась шторой, а к стене справа, чуть повыше макушки головы, было прикручено приспособление для лейки. Лейка лежала на поддоне. Душевая комната была совсем крохотная, два на полтора метра, и потому часто приходилось ждать своей очереди помыться, так как на целый этаж эта душевая была одна. Рана на левой руке уже не беспокоила, перевязки Хорошему делали исправно, как и зашили исправно его царапину, и уже вот к этому тринадцатому дню, что здесь пребывал Хороший, было понятно, что скоро выписка. Царапина не беспокоила. Однако, понимая, что к своему здоровью здесь надо относиться серьезно и не желая снимать повязку, Хороший просто обмотал бинт на руке специально заранее заготовленным полиэтиленовым пакетом. «Не замочу как-нибудь, уважаемый Петр Иванович», – пронеслось опять в голове у Хорошего.

Да, Хороший не забывал, кто он есть на самом деле: в прошлом своем инженер, уважаемый в трудовом коллективе вахтовик-нефтяник, отец ребенка и настоящий гражданин, общественник Петр Иванович Родионов, который сегодня носит гордый позывной «Хороший». Да, Петр всегда знал себе цену и имел достоинство, равное какому-нибудь аристократу из королевского рода. Да, он был, так скажем, аристократом духа, а про его кровь история умалчивает. А потому общался со всеми на равных, был прост в общении с любым человеком, от колхозника-разнорабочего до министра и профессора. Аристократу ведь все равно, кто перед ним, со всеми аристократ дружелюбен и старается вести себя деликатно. Аристократ щедр и благороден, ему плевать на карьеру, неприхотлив в быту и в пище, он просто относится к смерти, прост в общении, но имеет внутреннюю суть, как стойкое убеждение, что обязан служить Родине, ее интересам, народу или сообществу своему, служить общему делу, что его и отличает от обывателя. Таким и был Петр, позывной которого теперь «Хороший».

Горячий душ, вода била в макушку, быстро стекая вниз по телу. Было хорошо. В душе Петр почувствовал какой-то диссонанс, снова начались мысли о контрастах в этом мире. Целые дни в земляных промозглых ямах, подвал, снова земляная яма и дождь со снегом и вот этот рай в виде душа. Еще вчера, еще каких-то десять дней назад, было оч-чень неуютно и вспомнились грязные окопы, слякоть и сырость, сырость, от которой, казалось, не представлялось возможным никуда деться. Зима на Донбассе, это не то же самое, что зима в средней полосе России… Ночи, холодные ночи, когда ты укрываешься спальником, и там вдали, за голыми сучьями кустарников и деревьев, частые вспышки от огня, который ведет противник по позициям, все это реалии той войны. И теперь вот этот душ, эта горячая вода, и все это не сравнить ни с чем, что ты когда-то видел или знал, ни с какими бассейнами в отелях или саунами, или там пляжами под ласковым солнцем.