Лев Трапезников – «Вагнер»: окопная правда (страница 4)
– Серьезное что-то с рукой?
– Пальцы не чувствуют. Как отвисла, почти не чувствую ничего, но я стараюсь шевелить ею. Врач сказал, что все может исправиться. Это мне повезло еще. Из нашей группы в двенадцать человек только четверо остались в живых. Первый раз повезло сильно на ночном штурме, это месяц до этого случая. Но тогда меня не задело, а вот мой автомат получил «ранение», из «Корда» попали в приклад, там у меня в прикладе целая выемка была от пули кордовской. Задела приклад и ушла дальше куда-то, срезала его. Сантиметров восемь или десять левее если бы прошла, то меня или убило бы сразу, или бы кусок мяса вырвала вместе с жизнью, может быть. Я тогда испугаться не успел, и не понял ничего особо. Ночь была, в лесу ни черта не видно же. Потом только, когда рассвело, заметил, – рассказывал о себе Кука.
– А мне везет все тоже. Это наверное потому, что я заколдованный.
– Как это? – удивился такому повороту в разговоре Кука.
– А вот так, – немного с юмором ответил Хороший и продолжил: – Дело было тогда, когда мне всего-навсего лет семь или восемь было. У нас волк жил. Вернее, отец у него волком был, а мать собакой, и потому он породы волчьей все же считался и по нраву тоже. Его бабушка не выпускала на улицу, он там несколько странно вел себя, а держала на цепи. Он не гавкал, кстати. Часто и так по двору разгуливал. Я к нему привык. И вот умирал он, этот волчара. Лежал тогда, как сейчас помню, в сарае, в дровянике, на своей подстилке и тихо умирал. Одним словом, слег и лежал так не один день. Бабушка мне как-то днем и говорит, что «смотрела волка, умрет сейчас, но ты к нему не подходи и главное в глаза ему не смотри, когда умирать будет». Так и сказала, и ушла. А мне интересно стало, и как всякий ребенок, которому запретили интересное не смотреть, я пошел в дровяник смотреть на волка умирающего. И специально ему в глаза уставился. Так и стеклянным стал взгляд волка на моих глазах. Я ему в глаза смотрел, а он умирал и мне смотрел в глаза, так и умер. Я понял, что глаза уже не живые, они из живых в стеклянные превратились и я это сразу тогда понял. Понял, что умер волк. И как он умер, я сразу вышел во двор и начал как будто заниматься своими делами, чтобы бабушка только не узнала о том, что я ходил в глаза умирающему волку смотреть. Бабушка тут же явилась. Встала во дворе, посмотрела на меня, зашла в дровяник, затем вышла и сказала, что волк умер, и спросила меня, не смотрел ли я в глаза волку? Я сказал, что нет, нет. Она почему-то очень довольная ушла на задний двор после этого. Теперь только понимаю, что она специально это сделала и устроила так, чтобы я сам к волку умирающему пришел, не заставляла, а устроила. И вот факт еще один… Она, бабушка моя, из станицы казачьей, ростовской, а в Марийский край приехала потом уже, давно.
– И что? – спросил Кука, требуя уже всем своим видом интересного продолжения истории.
– А то, что поверье есть у казаков, что тот, кто посмотрит умирающему волку в глаза, тот обретет силу волчью, и из всех военных бед выходить невредимым будет. Так атаманов у них готовили с детства. Но такой человек, переняв силу волка, уже среди людей как обычный человек жить не сможет, он волк. Такие атаманы из трудных ситуаций свои ватаги выводили, из невозможных ситуаций, и из окружения турецкого, и в других местах, куда в набег ходили донцы, но потом такого атамана убивали часто после войны, так как мутил он народ, не мог жить по-человечески как простые все люди. А на войне такой был незаменим. Вот и выходит, что я тоже выхожу из всяких переделок живой, а рядом со мной тех, кто рядом был, уже и нет вовсе.
– Вот это да, хоть роман пиши, – сказал Кука.
– Да, хоть роман, но все это правда.
– Домой приедешь, напишешь? Представляешь, сколько народу на твоей Родине тебя героем засчитает с такими-то талантами рассказчика, а еще и после войны? – парировал Хорошему, смеясь, Кука.
– Нет, не расскажу я на Родине всего этого. Знаешь, как в Новом Завете написано? А там случай описан с Иисусом Христом, когда он пришел в свое отечество, но не был там принят так же, как его принимали в иных землях. Пророка в своем отечестве не бывает, а ведь в Библии мудрость написана, но читать просто Библию не каждый умеет. Там между строк надо читать и ум иметь, это вам не стишки и еда, которую можно в себя забрасывать, там политтехнологии на высшем уровне подаются. Иисус сказал тогда, когда пришел на Родину свою в Назарет: «Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и у сродников, и в доме своем». Так и написано там. А дело так описывалось с его посещением родных мест… Рассказываю подробнее сначала. Христос пришел в свой родной город Назарет и начал проповедовать в местной синагоге, а толпа его слушала и не понимала, как их земляк, которого они с детства знали, и знали его родителей, может быть пророком, мудрецом. И потому проповедь Христа подняла градус ненависти к нему у толпы, они его вытолкали из синагоги и повели на окрестную гору, чтобы сбросить и добить камнями. Земляки, называется, – улыбнулся Хороший задумчиво. – Везде можно стать почетным человеком, но не на родине малой своей. Это правило… – закончил свою мысль Петр Иванович.
Так товарищи стояли еще минут пять или семь, разговаривали, а затем наконец-то двинулись по дорожке обратно к парадному входу в госпиталь. А там, за оградкой госпиталя шла своя жизнь, и казалось, что та жизнь совершенно далека все же от той действительности, из которой эти раненые бойцы прибыли. Да, Луганск является также городом войны, повидавшим в себе всякие виды за этот десяток лет и более, но здесь не ощущалось того военного напряжения, связанного со смертельной опасностью, с самой смертью, которая, кажется, и не покидает тебя там на передовой никогда. Она, эта смерть, живет с тобой, ходит с тобой, и ты уже ее воспринимаешь там как подругу, намекающую тебе на предложение руки и сердца. Сторонишься ты отношений с ней, а она, смерть, эта красавица, все намекает тебе и намекает на свадьбу… И потому там, на передовой, там, в Донецкой Республике уже восприятие мира другое. Здесь же, в самом Луганске, спокойно и нет этого напряжения, свойственного бойцам на войне. И, смотря туда, вдаль, за забор госпиталя, бойцам раненым казалось, что мир все так же живет своей размеренной жизнью. И возникал в душе у них какой-то диссонанс, чувство контраста, когда человек как бы видит два мира и даже бывает в этих мирах, и миры эти настолько разные, настолько отличаются друг от друга, что человеку порой приходится бороться со своим внутренним состоянием, чтобы всю эту действительность как-то переварить, усвоить внутренне, согласиться с ней, что она вот такая, и наверное она и должна быть такой…
Зайдя внутрь помещения, Хороший и Кука увидели здесь же в холле перед регистратурой двух своих знакомых из палаты, которые сидели на диванах и, по всей видимости, ждали своей очереди к телефону. Рядом же с регистратурой, метрах в трех, может быть, от нее по правую сторону стоял боец, который о чем-то живо говорил в трубку мобильника. Люди звонили родным, домой, чтобы сказать пару слов по поводу того, что все у них хорошо, и, может быть, просто услышать родные голоса из дома, что, скажу я вам, бывает очень даже важно для людей, оторванных от родных мест и оказавшихся в таких кислотных условиях. Хотя госпиталь, это то место, которое бойцу, прибывшему из окопов, кажется очень даже спокойным, ласковым и теплым. Это как из ада попасть сразу в рай, чувства еще те. Здесь можно просто спокойно спать в кровати, здесь можно в душ ходить и есть горячую пищу, а это все кажется там вещами несколько нереально восхитительными и даже необыкновенными. Недолго поднимались до своего этажа друзья и вот наконец-то и своя палата.
Двое из девяти постояльцев больничной палаты, где пребывал Хороший, были неходячими, и им медработники приносили еду прямо в палату, ставя все на тумбочки здесь же, около раненых. Остальные же, когда наступало время обеда, завтрака или ужина, шли в столовую. Столовая представляла из себя комнату, грубо говоря, 12 на 8 метров. Сразу напротив входа в столовую в дальнем углу у окна находилось окно для раздачи пищи. Здесь выстраивалась очередь. Столики стояли в три ряда в этом помещении на четыре места каждый. Кормили очень даже сносно. Почему сносно, а не хорошо или отлично? Дело все в том, что вроде бы и каша, и хлеба достаточно, и суп с мясом, но для мужского организма, еще и изголодавшегося в окопах, все равно не хватало, чтобы восстановить полностью утраченные силы. Организм сам понимает, сколько ему надо потребить пищи, чтобы насытиться энергией, и если все же чувствуется на протяжении дня, между завтраком и обедом, и обедом и ужином хоть немного сосущего внутри человека чувства голода, пусть даже немного, то явно человеку чего-то недостает. Раненых было много. Часто раненые покупали сами еду в магазинах и ларьках, что находились недалеко от госпиталя. Кто-то из Ашников получил деньги от особистов, дежуривших на первом этаже в регистратуре, и покупая на палату продукты, а кто-то неведомыми путями получить смог деньги на карту банковскую, черт знает, как и с помощью каких манипуляций оказавшуюся на руках бойца. А если ополченец местный или что-то подобное поселялось в палате, то, разумеется, и часто так было, что его навещали родственники, передававшие ему разного рода съестные продукты в виде колбасы, пирогов, конфет, шоколада и так любимого всеми чая.