Лев Симкин – Ключ от «Покровских ворот» (страница 6)

Хоботов – “тайный эротоман”

Не все нынешние зрители и особенно зрительницы числят Хоботова рассеянным недотепой, каким он вроде бы являлся. Есть те, кто всерьез верят в его тайное эротоманство и даже в “связь с кокоткой из скандинавской редакции с ее чувственным, порочным ртом”. И не верят в потерю ключа, из-за которой случилась “отлучка с дачи”. Ему предъявляют даже то, что “ту картину, какая мелькает в кадре, мог тогда (да и теперь) повесить у себя не всякий”. Одна такая моралистка, не лишенная этнических предрассудков, договорилась до того, что “Хоботов представляет тип высокоинтеллектуального еврея, умеющего «обволакивать цитатами», и именно такие неказистые мужчины чаще всего слывут (и являются) Казановами”. И вообще, “Костик – это Хоботов в молодости”.

Картина, о которой идет речь, между прочим, висит в комнате не Хоботова, а Маргариты Павловны. Ее автор (подлинника, а не репродукции) – немецкий художник Рихард Мюллер (1874–1954). Он любил писать обнаженную натуру, в его полотнах много эротики. В довоенной Германии Мюллер был весьма популярен и уважаем в творческих кругах. С приходом к власти нацистов он был отстранен от должности ректора Дрезденской академии художеств, так как был женат на американке, но это не помешало Гитлеру однажды приобрести несколько его рисунков.

Картина называется “Девочка с куклой” и написана то ли в 1924, то ли в 1946 году (в литературе разные сведения на этот счет). Если верно первое, то, возможно, ее репродукция привезена с войны в качестве трофея. Видно, ее в свое время приобрели для “Мосфильма” – во всяком случае, она мелькает и в снятом в 1968 году фильме Владимира Басова “Щит и меч”.

К слову, расскажу вычитанную у Екатерины Вильмонт историю о том, как ее мать вместе с Надеждой Жарковой отдыхали в Архипо-Осиповке, и Борис Аронович должен был прислать им деньги на обратную дорогу. Они ждут, а денег всё нет и нет. Песис, как всегда, всё перепутал и послал деньги в Геленджик, расположенный неподалеку. В то время деньги посылали по адресу конкретного почтового отделения “до востребования”. В конце концов всё уладилось, но женщины затаили на него обиду и решили в отместку разыграть. Они послали ему телеграмму следующего содержания: “Жуковой Ольге Присудили Алименты”. И подпись – “сестры Акростиховы”.

Борис Песис всюду показывал эту странную телеграмму и возмущался, уверяя, что никакой Ольги не знает и что нет у него никаких детей, покуда ему не посоветовали прочитать первые буквы каждого слова. Кто не знал или забыл, напомню: в акростихе начальные буквы строк складываются в отдельное слово или предложение.

“Его рассеянность, доверчивость и бытовая неприспособленность были притчей во языцех среди друзей и знакомых, – сообщает о Песисе Екатерина Вильмонт. – Он вечно всё путал, забывал и от этого нередко попадал в смешное положение. Разыгрывать его считали за счастье все”.

По рассказу Песиса, особое недовольство в связи с телеграммой проявила его начальница, старая большевичка Елена Стасова, в ту пору редактор журнала “Интернациональная литература” на французском языке, легко поверившая, что ее сотрудник уклоняется от алиментов. А может, у нее и были какие-то основания для обвинений такого рода?

Хоботов ведет Людочку на лекцию Орловича – вроде бы о фалековом гендекасиллабе, но за темой лекции скрыто вполне эротическое содержание. Фалек – поэт периода эллинизма, живший в Александрии, – известен изобретенным им стихотворным размером, состоящим из одиннадцати слогов. Этот размер любил древнеримский поэт Луксорий. “Подражание Луксорию” – так называется стихотворение Валерия Брюсова, которое читает Нина Орлович, читает преувеличенно чувственно. С тем же неподдельным интересом, с каким пыталась навести Маргариту Павловну на откровения об отношениях Саввы Игнатьевича “со своим предшественником”.

Как корабль, что готов менять оснастку; То вздымать паруса, то плыть на веслах, Ты двойной предаваться жаждешь страсти. Отрок, ищешь любви, горя желаньем, Но, любви не найдя, в слезах жестоких, Ласк награду чужих приемлешь, дева!

Брюсовские стихи имеют подзаголовок: “К статуе Гермафродита”. Гермафродит – по Овидию, сын Гермеса и Афродиты, наполовину мужчина, наполовину женщина. Что же касается “двойной страсти” – такого рода примеры не раз давал Серебряный век. Своего рода “тройственный союз”, основанный не только на интимной, но и на духовной и интеллектуальной связи, объединял Зинаиду Гиппиус и двух Дмитриев – Мережковского и Философова, в какой-то мере аналогичный случай был у Маяковского с Бриками.

В повести “Хохловский переулок” после их чтения “упоенно слушавший Орлович …поцеловал жене руку и победоносно заключил: «Когда нет мировоззрения, его место занимает оргазм!» Последнюю фразу Орлович выкрикнул, и задремавшая было Людочка вновь вздрогнула всем телом”.

Наивная Людочка, кстати, тоже не чужда мыслей насчет приемлемости чужих ласк – взять хотя бы ее рассказ о беременной даме, которую, представьте себе, при виде мужа тошнило.

Сетевые недоброжелательницы обращают особое внимание и на “пристрастие немолодого мужчины к юным особам”.

Хоботову всего сорок три года, Людочка моложе его лет на пятнадцать, по нынешним временам не такая уж большая разница. Правда, в фильме ему уступают место в трамвае и предлагают сесть со словами: “Пожилым надо уступать”, но эти слова мы слышим от юной пионерки, не слишком-то разбирающейся в возрасте мужчин.

Впрочем, вспомним, как сама Маргарита Павловна плотоядно смотрит с балкона на Савву Игнатьевича. Легко вообразить, как она его уложила на даче в постель, где на тот момент почему-то отсутствовал Лев Евгеньевич. Выдержав, возможно, конкуренцию с другими желающими дамами – мужчины после войны были на вес золота.

“За гуманизм и дело мира бесстрашно борется сатира”

Вообще-то Тройственный союз – это наименование, которое закрепилось за союзом Германии, Австро-Венгрии и Италии, заключившими в 1882 году договор о том, что при неспровоцированном нападении на одного или двух участников договора, остальные тоже вступают в войну. Немного напоминает так называемую доктрину Эйзенхауэра, на которую обрушивается в своих куплетах Аркадий Варламович Велюров, появляющийся на парковой эстраде с надписью “Читальня”.

В куплетах Велюрова много примет прежней жизни, и я еще не раз по ходу моего повествования призову их на помощь.

Жанр куплета вот уже полвека как забыт. Нынешние стендаперы ничем не похожи ни на “оригинального куплетиста” Бубу Касторского из “Неуловимых мстителей”, ни на его продолжателей, смешивших публику на протяжении всей советской власти. Речь не об одних только собственно куплетистах – каждый уважающий себя конферансье под конец сборного эстрадного концерта пел куплеты. Среди них были настоящие виртуозы, способные моментально отреагировать на реплику зрителя из зала, легко и непринужденно импровизировать. Назову хотя бы Николая Смирнова-Сокольского, признанного мастера разговорного жанра, как раз в 1957 году получившего звание народного артиста. Или другого народного, Бориса Брунова, дослужившегося к 1980-м до директора Московского театра эстрады, – этого я уже застал и могу засвидетельствовать: он был выдающимся конферансье.

Зорин в одном из интервью признался, что его соседом на Петровском бульваре был “не очень известный артист Мосэстрады, читал фельетоны. Небольшой артист, но очень импозантный”. Однако в уста Велюрова вложены некоторые куплеты, которые зрители пятидесятых в реальности слышали от послевоенного короля эстрадной политической сатиры Ильи Набатова. Пусть они, как впоследствии вспоминал Михаил Козаков, “в начале 1980-х звучали весьма пародийно”, приметы времени в них сохранились в неприкосновенности.

Вся Америка в страшном смятеньи: Эйзенхауэр болен войной, Но в публичных своих выступлениях Говорит, что за мир он стеной!

Дуайт Эйзенхауэр не всегда считался у нас “поджигателем войны”. Никто бы не осмелился так его назвать ни во время Второй мировой войны, в бытность главнокомандующим войск союзников, но и после ее окончания, когда он посетил Москву по личному приглашению Сталина. 12 августа 1945 года будущий американский президент стоял на трибуне Мавзолея рядом с вождем, наблюдая за проведением спортивного праздника.

Ситуация резко изменилась, когда 5 января 1957 года он, вторично избранный на президентский пост, стал автором “доктрины Эйзенхауэра”. Согласно доктрине, любая страна могла запросить у США экономическую или военную помощь, подвергнувшись “военной агрессии любой нации, контролируемой международным коммунизмом”. Намек по эту сторону океана был понят, и стихотворный отклик на зловредную доктрину не заставил себя ждать. В точном соответствии с принципом “утром в газете – вечером в куплете” с эстрады зазвучали приведенные выше строки.

Впрочем, два года спустя, после встречи “лицом к лицу с Америкой” (так называлась изданная миллионными тиражами книга о визите Хрущева в США, имевшаяся, как мне казалось, в каждом московском доме), советские сатирики сменили к Эйзенхауэру гнев на милость.

Пой, ласточка, пой! Мир дышит весной. Пусть поджигатель шипит и вопит — Голубь летит!

Поясню насчет упоминавшихся в стихах птиц – голубя и ласточки. “Голубь мира” – эмблема Всемирного конгресса сторонников мира 1949 года, проходившего в Париже и Праге, – был создан Пабло Пикассо. Организацией таких конгрессов занимались коммунисты, к числу которых вскоре примкнул и сам художник. В 1957 году “голубка Пикассо” стала символом Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве. Мне хорошо запомнился этот фестивальный символ – переводными картинками с ним были заклеены окна полуподвалов. В шесть лет я был вровень с ними. Хрущевки, куда впоследствии переселили их жителей, еще не построили.