Лев Симкин – Ключ от «Покровских ворот» (страница 5)

“Штихель штихелю рознь”

“Гравер ты был – ну экстра-класса”– говорит Савве его фронтовой товарищ Леонтий (его сыграл актер и сам участник войны Владимир Пицек).

В 1950-е гравер была востребованная профессия. В больших универмагах в специальных будочках (помню такую в “Мосторге” – так называли ЦУМ) сидели мастера, за умеренную плату делавшие на подарках дарственную надпись. На чем именно? Чаще всего на наручных часах. Как раз на часах Савва гравировал: “Спасибо за сладостные секунды”. Или на кожаных портфелях, точнее на металлических табличках, которые к ним приделывали.

Кроме часов, несли самовары, серебряные ложки, сувенирные медали. И еще советский фарфор, золотой век которого наступил в “оттепель”. Малая пластика стала важной частью интерьера советского жилья. Вспомните, сколько фарфоровых фигурок стоит в комнате Алисы Витальевны! На книжных полках Маргариты Павловны тоже есть кое-что.

Стремление людей украсить свой быт предметами декоративного искусства совпало с ростом соответствующего предложения. Реконструировались старые и открывались новые фарфоровые и фаянсовые заводы, которые выпускали не только посуду, но и статуэтки для украшения интерьера. Их часто выбирали в качестве подарка на день рождения и именины.

…В моей маленькой коллекции советского фарфора есть старенькая фигурка производства Ленинградского фарфорового завода – фронтовик-гармонист. На фигурке сохранилась выгравированная надпись: “Миле в день ангела от Кати. 3 октября 1952 года”. Что-то в лихом выражении лица фарфорового солдата напоминает мне отца, участника великой войны, закончившего ее старшим сержантом с орденом Славы третьей степени и медалью “За отвагу”. Примерно такое же выражение появлялось у него при встрече с ровесниками – большинство родившихся в 1922–1924 годах полегли на фронте, и выжившие всегда узнавали друг друга на улице и шумно удивлялись собственному везению.

Савва Игнатьевич прошел войну от Сталинграда до Берлина – судя по его медалям, надетым в день свадьбы, – “За оборону Сталинграда”, “За освобождение Варшавы” и “За взятие Берлина”.

“Вы опорочили образ советского воина! – услышит Михаил Козаков от главы Гостелерадио Сергея Лапина после того, как тот увидит готовую картину. – Сделали из него карикатуру”. Это, мол, снижение образа солдата Великой Отечественной в лице Саввы Игнатьевича.

Чем опорочили? Да вот чем: “Зер гут, Маргарита Павловна, фюнф минут, шнапс дринкен”. Сам Козаков говорил, что все эти “натюрлих” и “ферштейн” у Саввы Игнатьевича (в зоринской пьесе их не было) возникли у него “из детского послевоенного подсознания”. Могу лишь подтвердить, мне такого рода словечки фронтовиков тоже памятны.

Сам Лапин в годы войны учился в Высшей партшколе, после чего перешел на работу в ЦК КПСС, а оттуда – в Госкомитет по радиофикации и радиовещанию (Радиокомитет).

Хоботов в армии, судя по всему, не служил. О том, почему не был на фронте Борис Песис, хотя по возрасту (до сорока пяти лет) подлежал мобилизации, я узнал из воспоминаний литературоведа Эммы Герштейн. Оказывается, Песис хромал и носил высокий ортопедический ботинок.

Граверы в советские годы были людьми не бедными. “Работали на сделке – за месяц нужно сдать 600 рублей, из них 180 рублей получал гравер, – с удовольствием вспоминает белгородский мастер-гравер Александр Фурсов, чей рассказ я нашел в недавней “Белгородской правде”. – План всегда выполняли, заказов хватало. Расценки были такие: 5 копеек за букву. От желающих выгравировать памятную надпись на подарке не было отбоя”.

Речь идет о начале 1980-х, в то время 180 рублей для Белгорода были неплохими деньгами, да и, думаю, ими доход гравера не ограничивался – такого рода деятельность слабо контролировалась.

Деньгам Савва Игнатьевич, судя по всему, счет знал. В отличие от непрактичного Хоботова. Во всяком случае, рассказывая приятелю, как у них с Маргаритой Павловной “сладилось”, он говорит, что Хоботов “за комнату вдвое переплатил”. Стало быть, понимал, что почем. Да и сама Маргарита Павловна будет угрожать Людочке-Милочке тем, что с Хоботовым той предстоит вернуться в ледниковый период, но только без шкур, потому что шкур он ей достать не сможет.

Писали граверы, как правило, с помощью зубной бормашины с колесиками-насадками. Того самого адски жужжавшего пыточного инструмента, из-за которого многие советские люди предпочитали мучиться от боли и терять зубы, но не идти к стоматологу. Купить ее физическому лицу было почти нереально. Фурсову, по его признанию, чудом удалось раздобыть такую и переделать под гравировку. Нынче всё это почти без надобности – последний всплеск был в начале нашего века, “валом несли для гравировки замки для молодоженов, потом всё сошло на нет”.

А что же штихели, те самые, на которые понесло Савву во время визита Орловичей? “Одно дело шпицштихель. И совсем другое – больштихель”. Эти инструменты тоже использовались, первый – для гравирования контура рисунка, второй – при рельефных работах.

Приметы времени

Новые имена

Маргарита Павловна говорит о Людочке, что та “какая-то воспитательница”. Хоботов поправляет бывшую жену: “Она – медицинский работник!” Когда в советские времена кто-то говорил: “Моя жена (сестра) – медработник” (не врач, а именно медработник), собеседнику не надо было объяснять, что та – медсестра или санитарка. Такая уклончивость как бы “облагораживала” профессию.

Зато Савву Игнатьевича Маргарита Павловна представляет Орловичам как “художника по металлу”, который теперь преподает. Где именно, Маргарита Павловна не уточняет. Вряд ли в Московском университете, скорее всего, в ремесленном училище. Так в 1940–1950-е назывались учебные заведения по подготовке квалифицированных рабочих.

“Он был монтером Ваней, но… в духе парижан, себе присвоил званье: «электротехник Жан»”, – иронизировал по подобному поводу Владимир Маяковский.

Были и другие галантерейные эвфемизмы. Так, винный отдел продмага из вежливости принято было называть “штучным”.

“Высокие отношения”

У юной возлюбленной Хоботова тоже был прототип – переводчица Елена Ивановна Бабун (1923–1997), чьи визиты в комнату к бывшему мужу наверняка тоже были не по нраву Жарковой. В конце концов Бабун и Песис поженились. Они прожили вместе без малого три десятилетия. Она была младше Песиса на двадцать два года и на столько же его пережила. Оба покоятся в одном захоронении на Новом Донском кладбище.

О характере Елены Ивановны мне ничего не известно. Ясно лишь то, что рабочие отношения еще долго связывали ее с бывшими супругами. Скажем, в 1962 году в “Издательстве иностранной литературы” был опубликован роман Эриа Филиппа “Золотая решетка”, в выходных данных которого указаны переводчики Н. Жаркова и Б. Песис и редактор Е. Бабун. Под ее же редакцией несколько лет спустя вышел выполненный Надеждой Михайловной перевод знаменитого романа Мориса Дрюона “Негоже лилиям прясть” – из серии “Проклятые короли”.

Так что вполне уместным будет употребить словосочетание “высокие отношения” применительно и к этой троице, хотя в фильме оно относится к “тройственному союзу” Маргариты Павловны с Хоботовым и Саввой Игнатьевичем. Ее идеал – когда все трое сидят на скамейке после отъезда Орловичей с устроенных ею “смотрин” – демонстрации коллегам обоих мужей у нее под боком.

Кстати, в замечании Маргариты Павловны о нормальности “высоких отношений” для “духовных людей” отсутствует религиозная составляющая, как можно было бы подумать, исходя из нынешнего понимания духовности. В советское время духовным называли любого, кто мог, так сказать, приподняться над “бытом”.

Приметы времени

Неотложка и скорая

Людочка трудится в поликлинике, где делает Хоботову уколы. Судя по ее словам о пользе витаминизации – колет ему витамины. Витамины в СССР и правда были популярны. Какой советский ребенок не знал вкус рыбьего жира! Из своего детства помню плакаты пятидесятых годов с надписью: “Витамины позволяют стать здоровым, сильным, выносливым”. Однако витамины в 1957 году в массовом порядке не кололи. Были таблетки, драже, но не уколы, они появились лет на десять позже.

В зоринской пьесе никакой витаминизации нет, ее зачем-то вставил Козаков, не всегда внимательный к деталям. Помню, как еще во время первого просмотра меня резанула одежда детей в сцене прогулки Костика и Риты – на куртке одного из них красовался символ Олимпиады-80.

То, что Хоботов встречается с Людочкой у больничной лаборатории, располагающейся в отдельном здании, – деталь более достоверная. В то время проводилась реформа – объединение больниц с поликлиниками, больничный врач вел прием пациентов амбулаторно, а врач поликлиники работал в больнице.

Как раз тогда при поликлиниках создали отделения неотложной помощи – для того, чтобы разгрузить скорую для экстренных случаев, при угрозе жизни пациента. Неотложка – это когда нет явных признаков такой угрозы.

Охнув, пиковая дама умерла в минуту прямо.

Подвела ее немножко, извините, неотложка.

Велюров, заодно с Соевым, думал, что неотложка и скорая – это одно и то же. Но это не так.

Скорая ездила на специальных машинах, выпускавшихся все 1950-е, – ГАЗ-12Б (на базе “ЗИС-110”) с фарой с красным крестом на крыше. Тогда же выделили машины только для “сердечников”, где происходило обезболивание закисью азота. Таких пациентов везли по городу медленно, на полуспущенных колесах.