Лев Симкин – Ключ от «Покровских ворот» (страница 4)

Прототип – это не обязательно (хотя и чаще всего) реальный человек. С таким же успехом прототипом Хоботова можно объявить чеховского дядю Ваню с его пропавшей жизнью: “Если бы я жил нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский”. Вслед за ним Хоботов повторяет, что мог бы быть “…Достоевским! Шопенгауэром!”, если бы не Маргарита Павловна. А вместо этого “весь век копается в чужих предисловиях”. И в этот момент (или другой, точно не помню) Чехов строго смотрит на него со стены.

Персонаж обычно имеет несколько прототипов, совмещая в себе отдельные их черты, которые автор прилагает к самым разным вымышленным обстоятельствам.

Мне не раз довелось встречать людей, наделенных чертами Хоботова. Такие, как Маргарита Павловна, встречаются куда реже. Тем не менее мне известна одна дама, которая, будучи давно замужем за другим, по-прежнему пытается руководить предыдущим мужем.

Но в тех случаях, когда реальные прототипы всё же имеются, следует помнить о том, что они живые люди. Типы, а не прототипы.

С писателями бороться бесполезно, такие уж они люди. Ради красного словца никого не пожалеют и вывернут события и характеры таким образом, что никому не поздоровится. И потому попадание кого-либо в любом качестве в художественное произведение нисколько этого человека не умаляет.

Так надо ли вообще связывать персонажей художественного произведения с теми или иными реально существовавшими лицами? Во всяком случае, знакомство с ними не будет лишним. Соотнесенность между персонажами и их прообразами, биографии последних способны дать фон происходящему. А ведь это то, ради чего, собственно, и затевалась эта книга, чего от меня хотел автор поста в соцсети и примкнувшие к нему подписчики.

Из жизни Орловичей

Екатерина Вильмонт, раскрывая имена прототипов основных персонажей “Покровских ворот”, ничего не пишет о чете Орловичей. Возможно, фигура умолчания объясняется тем, что этой паре, не менее рафинированной, чем бывшие супруги Хоботовы, приданы какие-то черты родителей писательницы, частых гостей в доме Надежды Михайловны и двух ее мужей.

Николай Николаевич Вильмонт был крупнейшим советским германистом, владевшим немецким как родным. Его вторая жена Наталия Семеновна Ман, мать Екатерины Вильмонт, переводила с трех языков – немецкого, французского и английского, в том числе Гёте, Шиллера, Моэма, Джека Лондона, Мольера и Томаса Манна, чей “Доктор Фаустус” (в совместном переводе с С. Аптом) считается вершиной переводческого мастерства.

Жаркову и Песиса связывали с Вильмонтами дружеские отношения и отчасти, по всей вероятности, и служебные. В том смысле, что они могли редактировать научные труды друг друга, участвовать в совместных изданиях. Правда, с учетом нынешних реалий, их “высокие” и уж, во всяком случае, никак не меркантильные отношения иногда воспринимаются совершенно в ином смысле. Говорю об этом, потому что на просторах Сети мне попался следующий комментарий к упреку, высказанному Маргаритой Павловной в адрес Льва Евгеньевича (“Я видела Орловичей, ты держишь их с предисловием”): “Тут, я думаю, всё дело в коммерции. Они взаимосвязаны с Орловичами. У них бизнес, который был придуман и налажен Маргаритой Павловной. Орловичи «стригут бабло» на платных лекциях, а также выпускают книги, получая с этого доходы. Хоботов же помогает им в этом и получает за это деньги”.

Разумеется, подобные вещи были немыслимы в то далекое время. Такие люди могли получать в своих учреждениях сущие копейки, плюс возможные дополнительные заработки (от переводов, к примеру), но тоже, как принято говорить, через кассу.

…Приведу один из описанных Екатериной Вильмонт эпизодов пребывания ее родителей и Бориса Песиса предвоенной зимой в Доме творчества в Голицыне. До революции это был дом антрепренера Ф.А. Корша. Того самого, чей театр располагался в здании в Петровском переулке (ныне – Театр наций) и куда стояла тетушка Костика в очереди за билетами в “Современник”, одно время игравший на этой сцене.

Они втроем отправились на прогулку и по пути увидели застрявший на дороге “газогенераторный грузовичок”, в кузове которого были две колонки, топившиеся чурками. Вильмонт решил подшутить над доверчивым Песисом (его часто разыгрывали) и сказал ему, что это бачки с кофе и чаем для заключенных – неподалеку располагается лагерь. Невозможность такого, думаю, не требует объяснений. Тем не менее Песис принял сказанное за чистую монету. И когда Наталия Ман предложила ему подойти к шоферу и попросить для нее стаканчик чаю, “он вскипел от негодования и презрения: «Тата, как вам не совестно! …Вы хотите отнять глоток горячего питья у несчастных узников! Тата, мне стыдно за вас!» …У папы от смеха сделалась истерика”.

Та реальность, которая их окружала, для шуток была не слишком приспособлена. И привожу я этот эпизод не столько для смеха, сколько чтобы читатель не забывал, какие времена предшествовали “оттепели”, что было за плечами персонажей фильма до того, как жизнь предоставила им возможность немного отдышаться.

Правда, можно сказать, перефразируя ходивший по Москве в конце 1950-х анекдот, что и в самое тяжелое время эти люди находили время для шутки. Согласно анекдоту, “на протяжении всей войны товарищ Сталин, встречаясь с одним из генералов, каждый раз обращается к нему с вопросом: «А вы, товарищ, всё еще на свободе?» Генерал, напуганный, прощается с женой и готовится к аресту, но история повторяется, а с ним ничего плохого так и не случается. И, наконец, на банкете в честь Победы Сталин говорит: «В самые трудные дни войны мы не теряли чувства юмора. Не правда ли, товарищ генерал?»”

“Семеро смелых”

Дома творчества советских писателей, в число которых входили литературные переводчики, – явление уникальное. Советская власть стремилась создать условия для совместной работы “инженеров человеческих душ” с тем, чтобы они эффективнее транслировали “в массы” правильную идеологию.

В тридцатые годы в Переделкине был построен писательский поселок. Максим Горький, выбирая для него место, думал, что Переделкино стоит на судоходной реке Сетунь, о чем он прочитал в старой книжке. Пусть, мол, писатели творят, глядя в окно на проплывающие мимо белые пароходы. Однако въехавшие на новые дачи писатели, как известно, обнаружили вместо полноводной реки хилый ручей.

Одним из первых получивших там дачу был Борис Пастернак, с кем Вильмонта связывала давняя дружба. После его смерти Николай Вильмонт стал, наряду с Валентином Асмусом, Ильей Эренбургом и семьей Пастернака, душеприказчиком великого поэта.

В 1950-е территория, включавшая несколько старых дач, была отдана под Дом творчества, куда члены Союза писателей приезжали по путевке на двадцать четыре дня. Критик Наталья Иванова рассказывала мне, как в конце 1960-х встречала там Надежду Жаркову – обаятельную немолодую женщину, немного располневшую – то с мужем (Рубцовым), то в компании других московских интеллигентных дам; они играли в карты, вели светские беседы, иногда с вином. Думаю, среди них могла быть и Наталия Ман, по свидетельству Петра Гейбера, “женщина острого, ироничного ума и рапирного остроумия”.

Много позже, в середине 1980-х, приехав туда – на правах писательского родственника – дописывать диссертацию, я не раз встречал подобные компании. Они сидели в столовой за соседними столами и общались за трапезой. По словам Аллы Гербер, там была “ужасная еда, но чудные компании”. Разговоры велись довольно-таки вольнодумные.

Почему же власть не боялась собирать в одном месте людей, часто склонных к свободомыслию? Оттого, рискну предположить, что имела возможность их контролировать.

“«Семеро смелых», как шутила главный наш заводила Надежда Михайловна Жаркова, известная переводчица с французского, добрая и щедрая, острая на язык, ироничная, ехидная”, – вспоминал допущенный в ее общество литературовед Чингиз Гусейнов.

По его словам, Жаркова любила играть в карты, “много курила, неплохо пила”. Но при чем тут “семеро смелых”, в каком смысле смелых? А вот в каком – они не боялись говорить на самые что ни на есть запретные темы.

Однажды Гусейнов зашел вместе с Жарковой в номер Вильмонтов, где услышал “захватывающую историю, которую поведала Надежда Михайловна Жаркова о том, где, кем и как (а вот это – ново) был убит Троцкий: только что завершила чтение на французском тайно привезенной ей большущей книги и в узком кругу нашего “подполья” подробно пересказала ее содержание – смакуя, с паузами, чтобы загасить папиросу или закурить новую, поистине артистически, ярко, где надо – ирония, а где и сарказм, играя мимикой лица и губ, в датах, именах, коллизиях и мельчайших деталях…”

Кем и как… В то время Рамон Меркадер, после двадцати лет в мексиканской тюрьме, жил в Москве, куда был тайно переправлен и где из рук главы КГБ Александра Шелепина получил Золотую Звезду” Героя Советского Союза. В Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, где он работал под именем Рамона Ивановича Лопеса, мало кто из сотрудников знал тайну Меркадера, остальные считали его ветераном Великой Отечественной войны.

Близким другом Жарковой была писательница Наталия Ильина, одна из остроумнейших женщин своего времени. Летом 1986 года Надежда Михайловна умерла в Переделкине, сидя на скамейке в саду в ожидании Ильиной, за несколько минут до ее прихода.