Лев Симкин – Ключ от «Покровских ворот» (страница 3)

А вот воспоминание о человеке, ставшем прототипом Хоботова, еще более раннего времени. “В отделе критики надо мною и другими начинающими шефствовал чудесный человек, большой знаток французской литературы Борис Аронович Песис”, – пишет Нора Галь, работавшая с ним в годы войны в редакции журнала “Интернациональная литература”. Она пришла туда как прозаик, но ее первую напечатанную “Повесть о друзьях” разгромили с формулой “За интеллигентщину”, после чего пришлось переквалифицироваться в переводчики. Она называла себя подмастерьем Песиса, восхищалась его эрудицией и ценила доброжелательное внимание.

Шел 1943 год. Было затруднительно переводить с французского в период, когда Франция была оккупирована, и “книги доходили плохо, и была перестраховка – неизвестно, кто из писателей как поведет себя при немцах”, – пишет Эдварда Кузьмина, ее дочь. “Придется заняться англичанами”, – посоветовал Песис. Много позже она вернулась к французскому.

И еще один эпизод, описанный Норой Галь. “Вернувшись из эвакуации, надо было обзавестись несчетными справками, одолеть несчетные бюрократические препоны, чтобы получить полагающиеся карточки чуть повышенного разряда. Надо ли объяснять, что такое продовольственная карточка? (В СССР карточное распределение было введено в июле 1941 года, служащие обеспечивались хлебом по двум категориям, и отменено в декабре 1947 года. – Л.С.) В таком положении нас оказалось трое. …Хлопотать о карточках для нас троих взялся энергичный товарищ, всё уладилось. В редакции за нас порадовались, а Борис Аронович мигом выдал нашему заступнику благодарственное четверостишие: «Когда б в “Трех сестрах” был герой, / Вам равный силой олимпийской, / Не плакались бы три сестры наперебой, / А были бы давно с московскою пропиской»”.

Песис писал стихи и прежде. Совсем молодым сочинял тексты к “Окнам РОСТА” – серии плакатов времен Гражданской войны, в создании которых участвовали Казимир Малевич, Аристарх Лентулов, Илья Машков и Кукрыниксы. Стихи Песиса красуются под одним из плакатов, художником которого значится не кто иной, как Владимир Маяковский, а после его имени следует: “Текст: Песис”.

Мир стоит на вулкане. Коминтерна мощный магнит Глыбу восстанья всемирного тянет. В единый меч, в единый щит.

В самом “окне” изображен огромного роста рабочий с красным знаменем в руке, стоящий на земном шаре и сталкивающий оттуда буржуя. Есть и другие варианты этого плаката с несколько видоизмененным текстом.

Что же касается нового избранника Жарковой, им стал инженер Всеволод Алексеевич Рубцов, о котором мне ничего накопать не удалось. Но, думаю, это не беда. “Если между Хоботовым и Песисом есть всё же что-то общее, то Всеволод Алексеевич и Савва Игнатьич ничуть не похожи, хотя по сравнению с блистательным интеллектуалом Песисом дядя Вова был несколько примитивен, – пишет Екатерина Вильмонт. После чего добавляет: – И, конечно, Маргарита была не чета Наде”. Стало быть, какое-то сходство с реальными лицами в паре бывших супругов найти можно.

Савва Игнатьевич – скорее всего, собирательный образ, так что с новым избранником Надежды Михайловны не стоит его связывать. Собирательный – еще и в том смысле, что является классическим подкаблучником. Савва Игнатьевич восхищается Маргаритой Павловной, во всем ей потакает, готов даже жить вместе с Хоботовым, – из него можно веревки вить.

Ничего удивительного. По данным социолога Алексея Рощина, у нас в стране до сей поры в 70–80 % всех “сложных случаев выбора” окончательные решения в семье принимает женщина, мужчины ничего не решают, так что на низовом уровне, по его словам, мы – общество подкаблучников.

Приметы времени

Яйца, утюг и фен

С Хоботовым мы знакомимся в момент, когда он варит яйцо: считает до пятидесяти одного, после чего вытаскивает яйцо, но оно тут же падает на пол. “Кулинар!” – эту язвительную реплику Маргариты Павловны до сих пор повторяют зрительницы в адрес мужей.

В следующее появление Хоботов сушит голову феном. Бразильским феном. Его звук слышит Маргарита Павловна из комнаты, где переводит с испанского на фоне карты Южной Америки.

Думаю, и фен, и яйца требуют некоторых пояснений.

Почему Маргариту Павловну так обеспокоило то, что Лев Евгеньевич взял ее фен? У нее были на то серьезные основания. “Хочет побриться – бритве капут, – скажет о Хоботове Савва Игнатьевич. – Забыл переключить напряжение. По той же причине сгорает утюг, чуть что – короткое замыкание”.

Вы что-нибудь поняли? Дело в том, что советский утюг того времени комплектовался двумя нагревательными спиралями и потому имел переключатель напряжения. При напряжении в 127 вольт включалась одна спираль, при 220 – обе. То же самое – с электробритвой.

Но если утюг, как и электробритву, было достаточно легко встретить на прилавке, то фен – мечта каждой советской женщины – был в дефиците. Как только появлялся в продаже, быстро исчезал. Правда, мощность советских фенов была невелика – около 300 ватт. Нужно было сушить волосы долго, сидя в определенной позе, почти не шевелясь.

Первые фены появились в конце XIX века, были напольные и делались из металла. Портативный фен в пластиковом корпусе появился в Европе в 1959 году. Фены, производимые в то время в СССР, имели тяжелый металлический корпус, весивший до двух килограммов. В пятидесятые годы в официальной торговой номенклатуре фены значились как разновидность тепловентиляторов.

Отдельным счастливцам привозили фены из-за границы. “Говорил с Абрасимовым, – записал в дневнике Леонид Брежнев. – Я попросил гэдээровский фен”. Петр Абрасимов был послом в ГДР. Даже у главы Советского Союза не было приличного фена. Впрочем, не исключено, он решил иметь в руках изготовленный в соцстране прибор как образец для советской промышленности, пока не способной сделать что-либо подобное.

Так что “бразильский фен” представлял немалую ценность, и давать его в руки Хоботову было крайне непредусмотрительно. А вот происхождение дефицитного электроприбора взято с потолка – в Бразилии фены стали производить лишь в 1990-е.

Между прочим, слово фен – изначально немецкий бренд, владелец которого зарегистрировал под этим именем товарный знак.

Некоторых черт Хоботова, а именно бестолковости по части техники, к моему вящему удивлению, не был лишен и Михаил Козаков. Журналистка Светлана Новикова рассказала мне, как, придя к нему домой взять интервью, не могла справиться с редакционным диктофоном и попросила его помочь. Да что ты, сказал тот, я даже чайник включить не могу.

И, наконец, немного о яйцах. В микояновской “Книге о вкусной и здоровой пище”, впервые изданной за два года до Великой Отечественной войны, яйцо было названо уникальным продуктом, богатым белком и аминокислотами. Но в войну оно пропало с прилавков. Вместо него появился яичный порошок, поступавший по ленд-лизу из США, а позже выпускаемый и у нас. В “Правде” печатались статьи о пользе яичного порошка и вреде натуральных яиц, в которых якобы содержались болезнетворные бактерии и ослабляющие организм жиры.

Когда в середине 1950-х годов яйца вновь появились на прилавках, первое время запуганные люди воздерживались от их покупки. Но тут выяснилось, что “натуральные яйца очень полезны и питательны”, как писали тогда в газетах, и что при оптимальном рационе человеку требуется одно яйцо в день. Прочитав одну из таких статей, Фаина Георгиевна Раневская позвонила друзьям со словами: “Поздравляю, дорогие мои! Яйца реабилитировали”.

Типы или прототипы?

Надежда Жаркова, как и некоторые другие прототипы персонажей фильма, в момент его первых показов по телевидению были живы. “Что они вам сказали после выхода «Покровских ворот»”? – спросили у Зорина в одном из интервью. “…До меня дошли слухи, что да, смотрели, – ответил он. – А как восприняли – не знаю…”

Как мне рассказали люди, близко знавшие Зорина, кое-что ему всё же было известно. А именно то, что друзья Надежды Жарковой постарались сделать так, чтобы она фильм не увидела. Насколько это им удалось – неизвестно. Хотя сложно представить, как такое вообще было возможно в те годы, когда всё, что показывали по телевизору, становилось событием и все вокруг наверняка обсуждали новый фильм.

Представляю, как было бы обидно этим в высшей степени достойным людям, узнай они себя в персонажах “Покровских ворот”. Каково выдающимся специалистам осознавать, что они могут остаться в памяти потомков как комические персонажи!

Прототипы вообще почти всегда обижаются на автора, и это понятно – писатель выпячивает, гиперболизирует одну из всех черт их характера, по которой их узнаю`т и помнят. Знаю по себе – пришлось оказаться прототипом в произведении знакомого литератора, и мне запомнилось то противное состояние духа, в котором я после его прочтения пребывал. Дело даже не в том, что именно обо мне было написано, ничего страшного, – у меня отбирали и присваивали нечто принадлежащее мне одному.

Разумеется, никто не может требовать от писателей, чтобы они не использовали в своем творчестве прототипы. Но есть одно но.

“Одно дело, когда художественный образ содержит намек на некоторое реальное лицо и автор рассчитывает на то, что намек этот будет понят читателем, – пишет Юрий Лотман в своем комментарии к “Евгению Онегину”. – …Другое дело, когда речь идет о бессознательном импульсе или скрытом творческом процессе, не адресованном читателю. Здесь мы вступаем в область психологии творчества”.