Лев Симкин – Ключ от «Покровских ворот» (страница 2)
Правда, сейчас Интернет под рукой, и, чтобы узнать значение чего бы то ни было, вроде бы много усилий не требуется. Но, немного погуглив, я поразился тому, чего туда только, как сказал бы Савва Игнатьевич, ни понапихано. Приведу один лишь пример, из читаемого несколькими тысячами молодых людей блога, носящего гордое имя “О смыслах”.
“Практически все обитатели коммунальной квартиры – люди в возрасте. То есть все они хорошо помнят дореволюционное время. Их выдает не только возраст, но и манера общения. Например, Савва Игнатьевич то и дело сбивается на немецкую речь, а Орловичи – на французскую. Все они – обломки «старого мира»”.
Какого такого старого мира? При царе они едва ли родились. А ведь кто-то из тех, кто помоложе, возможно, способен поверить в этот бред.
В общем, решил я отозваться “на просьбы трудящихся” и сесть за комментарий к любимому столь многими фильму. Раз уж они считают его энциклопедией московской жизни, пусть уж разберутся, что к чему и как там, в середине прошлого века, было на самом деле. Уже в момент выхода на экран многое забылось, что же говорить о нынешнем восприятии.
В полном согласии с песней Булата Окуджавы, предваряющей рассказ о жизни Костика и его соседей, я попробую объяснить то, что непонятно. Во-первых, то, что нынешним зрителем не считывается – отсылки к важным вещам, имевшим значение для персонажей, и, во-вторых, то, что не читается, – простые вещи, мелочи быта, окружавшие людей в то время. “Наше лето, нашу зиму и весну”.
“Точность времени примет”… Судя по рассыпанным в фильме приметам времени (плакат “С Новым 1957 годом!”, афиша в кинотеатре вышедшей в канун того года “Карнавальной ночи” и т. д.), его действие, как и в песне Булата Окуджавы, происходит в течение трех времен года. С конца осени 1956 года до начала лета 1957-го. О них и пойдет речь. Но, поскольку к моменту съемок фильма 1950-е уже скрылись за поворотом и его создатели смотрели на них из 1980-х, придется иногда обращаться и к временам более поздним. К памяти о памяти.
Что же касается жанра моего повествования, то он скорее напоминает такую музыкальную форму, как тема с вариациями. Вариации основаны и на моих собственных воспоминаниях, всё же я своими глазами видел оттепельную Москву. Многое слышал от родителей и дедушек-бабушек, прочитал всё, что рассказали о себе Леонид Зорин и Михаил Козаков и что вспоминали люди, знавшие создателей фильма и прототипов его персонажей.
Перед вами своего рода ключ к “Покровским воротам”. Не столько к тексту фильма, сколько к его контексту и подтексту. Впрочем, подбирался этот ключ наугад, так что никаких претензий на академический текст и научный комментарий, никакой научности, никаких сносок. Не могу даже ручаться за точность каждой из рассказанных здесь историй. Единственное, в чем я уверен, – это в правдивости характеристик разбросанных в фильме примет времени. Надеюсь, они помогут тем, кто его любит, получше в нем разобраться.
Благодарю тех, кто поделился со мной личными впечатлениями, – это Леонид Бахнов, Александр Гельман, Алла Гербер, Наталья Иванова, Дмитрий Крылов, Борис Львович, Светлана Новикова, Татьяна Поспелова, Валерий Стародубцев. Отдельная благодарность – студии “Мосфильм” за предоставленные кадры из фильма и издателю Игорю Сазонову – за эскизы художника Людмилы Кусаковой с ее заметками.
Хочу также поблагодарить редактора этой книги Дану Сергееву за доброжелательную помощь и художника Андрея Бондаренко – за высокохудожественное оформление. И, наконец, не могу не сказать спасибо главному редактору Елене Шубиной, отозвавшуюся на мое застенчивое предложение прокомментировать козаковскую картину коротким письмом: “Я мечтала о такой книге. Давайте издаваться”.
Часть первая
Типы, а не прототипы
“Наш коллектив”
Маргарита Павловна…
В самом начале фильма режиссер собственной персоной объясняет, кто есть кто из жильцов “коммунального очага” у Покровских ворот. Тетушка Алиса Витальевна и ее племянник Костик, сосед Велюров и, наконец, Маргарита Павловна в окружении мужей – бывшего, отставленного, но не вполне отпущенного, и нынешнего, – “удивительный тройственный союз”.
“Две комнаты занимали мы с теткой, седою, как горная гряда, и восторженной, как мадригал. Две комнаты приходились на долю одной распавшейся семьи, на руинах которой возникла новая. А в пятой – жил вдохновенный артист, исполнитель куплетов и фельетонов”. Это я процитировал пьесу “Покровские ворота”.
В зоринской прозе тоже не раз упоминаются обитатели коммуналки. “Как ты нашел наш коллектив?” – задает вопрос Костику Алиса Витальевна в повести “Прощальный марш”. “«Коллектив» состоял из четы лингвистов, которые в местах общего пользования переговаривались по-французски, и мастера разговорного жанра, выступавшего на эстраде, существа ранимого и возбудимого, убежденного выпивохи, в часы похмелья впадавшего в мрачность”.
“Единственный присочиненный персонаж – моя тетка”, – признавался Зорин в одном из интервью. Остальные “существовали на самом деле, были моими соседями: «Хоботов» изучал романские языки, «Маргарита Павловна» была переводчиком с французского, причем очень-очень известным переводчиком”.
Подлинные имена, однако, драматург не назвал. Их раскрыла в своей книге “Дети галактики, или Чепуха на постном масле” писательница Екатерина Вильмонт, чьи родители были частыми гостями в той коммуналке, где в конце 1940-х годов снимал комнату двадцатичетырехлетний Зорин.
“Больше всех в раннем детстве я обожала подругу и коллегу родителей, Надежду Михайловну Жаркову, великолепную переводчицу с французского, остроумную и злоязычную. Большая, яркая, с крупным густо накрашенным ртом и близоруко сощуренными глазами, она любила со мной возиться. Со мной, малявкой, она разговаривала как со взрослой, и мне это ужасно нравилось. Она всегда рисовала мне даму с собачкой. Рисовала, как я понимаю, из рук вон плохо, но мне нравилось, что у дамы была всякий раз другая, но обязательно большая шляпа”.
“Высокая женщина лет сорока с небольшим, медноволосая, но с чуть заметным черным пушком над верхней губой”, – так выглядит Маргарита Павловна в повести “Хохловский переулок”.
Надежда Михайловна Жаркова (1904–1986), прототип Маргариты Павловны, и вправду была “очень-очень известным переводчиком”. Во всяком случае, почти все читанные мною в юности и позднее французские романы были переведены ею, начиная от Гюго, Бальзака и Мопассана и заканчивая Эрве Базеном и Франсуазой Саган.
“Слышали новость? Эмиль Золя угорел, – троллит Людочку Костик. – Смотрите, выключайте конфорки”. Это я к тому, что Надежда Жаркова переводила и Эмиля Золя, который действительно скончался от отравления угарным газом, правда, не от невыключенной газовой конфорки, а из-за неисправности дымохода в камине.
В числе переведенных ею восьмидесяти (по моим приблизительным подсчетам) романов – семь из серии “Проклятые короли” Мориса Дрюона. Те самые, приобрести которые в советские годы можно было лишь в обмен на сданную макулатуру. Таким образом в семидесятые пытались восполнить дефицит сырья, который постоянно испытывала бумажная промышленность. А заодно – удовлетворить спрос на хорошие книги. Ведь на прилавках магазинов в разделе “художественная литература” стояли в основном идеологически выверенные соцреалистические романы.
На излете жизни она вела “потрясающие семинары в секции перевода при Союзе писателей, – вспоминает переводчик Ирина Кузнецова. – Мы могли ходить на любой язык бесплатно. Надежда Михайловна Жаркова собрала девочек и сказала: «Ну, как же так, я помру, и кто же будет переводить?» И учила нас долго, много лет”. Как о “талантливом и остроумном человеке” вспоминала о ней Нора Галь, в чьем переводе все мы читали “Маленького принца” Экзюпери.
“У Нади было два мужа, дядя Вова и Боря, Борис Аронович Песис, папин друг юности, великий знаток французской литературы, – прямо пишет Екатерина Вильмонт в упомянутой книге. – Эта троица явилась прообразом семейства Хоботовых…”
…и два ее мужа
Когда Хоботов был спрошен, не профессор ли он, то скромно ответил, что работает в издательстве, где издают зарубежных поэтов. Борис Аронович Песис (1901–1974) в своем деле был не меньше, чем профессор, а может, и больше – по его книгам профессора преподавали студентам французскую литературу. Драматург Жан-Ришар Блок считал Песиса лучшим в России ее знатоком. Его книга “Традиция и новаторство”, посвященная великим писателям Франции, выдержала не одно издание.
Надо сказать, что вместе с “оттепелью” в СССР пришла западная литература, до того у нас практически неизвестная: Кафка, Фолкнер, Ремарк, Сент-Экзюпери, Сэлинджер, Апдайк и, конечно же, Хемингуэй, чьи портреты висели во многих интеллигентских квартирах.
Песисом и Жарковой был совместно переведен “Дневник” Жюля Ренара, переиздаваемый в том же переводе по сей день. Это тот случай, когда дневниковые записи становятся самым читаемым произведением писателя, да еще и неиссякаемым источником расхожих цитат. Ну хотя бы этой, одной из многих: “Если бы строили дом счастья, самую большую комнату пришлось бы отвести под зал ожидания”. Коммуналка в “Покровских воротах” – чем не такой зал ожидания?