Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 57)

но если твоя печаль еще глубже и слепцам не удалось тебя от нее избавить надо выйти из так называемого верхнего выхода «китай-города» там где лубянский проезд резко спускается вниз к москве-реке где ясным февральским утром на фоне голубейшего неба вертикально стоят столбы белого пара из труб замоскворечья будто звуки из направленных в небо медных труб духового оркестра вдруг застыли не желая покидать теплое лоно инструментов

Или можно в современном оммаже «Из Пиндемонти», «вертя булавочку картонного органа, / кораблик выстругав из мачтовой сосны, / доплыть и взять в ларьке бутылочку „апсны”, / и отмененною пробежкой календарной / дойти по берегу до площади нетварной, / базарной то есть, и закинуть невода / в свет незакатный, не ушедший никуда». Это текст характерный по рецептуре, но, пожалуй, чересчур игривый – приходится вспомнить, что Каневский начинал с традиционалистских, иногда даже эстетских текстов. Да и вина в ларьках давным-давно не продают. Усложненный, налившийся соками предметный мир в стихах Каневского – признак ностальгии. Но она, как правило, обрывается внятной исторической отсылкой:

и, в небесах невидимы, колеса вращались, всех везя наоборот, вниз головой, пристегнутых ремнями, задаренных дарами, комарами искусанных – в тот уцелевший грот, что слева до сих пор, а тот, что справа — тот, призрачный – там некто иванов, студент и труп, без тела и штанов, и сверху надпись «царская любовь», а снизу штамп «народная расправа».

Такие длительные периоды в сборнике – редкость. Повторюсь: Каневскому все интереснее работать с фрагментом, порой в концептуалистском духе: «слово // пауза // слово // чуть более длинная пауза». Слово «пауза» – сильное, оно заставляет иначе читать и соседние более «традиционные» стихи, расставлять паузы в них. Я, впрочем, не исключаю, что на меня действует эффект авторского чтения, которое устанавливает для книги единую интонацию.

завтра не будет у нас печали, снов, интернета — практически ничего. так привыкай к тому, что вначале — темное пятнышко, после – пепел, после – совсем черно.

Мне уже приходилось писать о Каневском как о стоике[12], и кажется, что с годами эта позиция усиливается. Его поэзия сохраняет сентиментальность, но изживает надрыв. Она принимает мир в его финальности. И понимает, какие исторические события, какие человеческие практики повлияли на то, чтобы эта финальность стала очевидной. «и эта ночь. / тупик. / заградотряд. // – ты рад? / – я рад».

Венеция в русской поэзии: Опыт антологии. 1888–1972. Составители Александр Соболев, Роман Тименчик. М.: Новое литературное обозрение, 2019

У литературоведа Олега Лекманова несколько лет назад выходила книга «Русская поэзия в 1913 году»: целью было показать поэтический срез, проанализировать, что наряду с великими, хрестоматийными авторами писали поэты массовые и даже дилетанты. Такой подход вносит довольно серьезные коррективы в расхожее представление о Серебряном веке. Огромная, 1100-страничная антология, составленная Александром Соболевым и Романом Тименчиком, служит похожей цели: здесь – в указанных хронологических рамках – собраны, вероятно, все русские стихи о городе, который всегда притягивал поэтов. Рядом с «золотой голубятней у воды» Ахматовой, «размокшей каменной баранкой» Пастернака и «рыжей речонкой» Ходасевича – репортажные маяковскообразные стихи Роберта Рождественского. Или поточная продукция эпигонов романтизма, символизма, акмеизма – которых, впрочем, такие доброжелательные и внимательные исследователи, как Тименчик и Соболев, охотнее назвали бы романтиками, символистами, акмеистами третьего или пятого ряда.

Люблю, Венеция, твой облик, Твоих каналов аромат, Гортанный гондольера окрик, Забытый у палаццо сад. Сияли закатно знамена Венеции, В лагунах тонко зеленела вода. Шептал он: «С такими губами Лукреции Не станете монахиней – никогда».

Или вот: «Гондольеры с гондолами… мандольеры с мандолами… / Базилики с пьяцеттами… Монументы… мосты… / Все звенит канцонеттами, все поет баркаролами, / Все полно изумляющей голубой красоты» – удивительным образом Вадим Баян написал более северянинское стихотворение о Венеции, чем сам Северянин.

К каждой персоналии прилагаются подробнейшие комментарии – они занимают бóльшую часть книги. Здесь чувствуется рука Соболева, блестящего воскресителя забытых поэтов (см. его проект «Летейская библиотека»). Для авторов менее известных приводится «максимально возможный набор биографических сведений», а когда речь идет о поэтах хорошо изученных, то акцент делается на обстоятельствах их пребывания в Италии. Это целая энциклопедия нескольких поэтических поколений, труд большой значимости. Стихам, кроме того, предпослана большая статья «Венеция: исторический путеводитель» – здесь есть все, что только можно знать о венецианских поездках в XIX и XX веках: от оформления заграничного паспорта и стоимости билетов до отелей, ресторанов и непременных достопримечательностей. Соболева и Тименчика интересуют в первую очередь литераторы – и в ход идут письма, путевые заметки и официальные документы, особенно любопытные и «говорящие» в советский период. И, как и собственно поэтическая часть, историческая заканчивается рубежом 1960–1970‐х, накануне появления в Венеции поэта, чье отсутствие – самая заметная, зияющая лакуна.

Это, конечно, Иосиф Бродский: в предисловии составители пишут, что он «условно обозначил… смену манеры в русской стиховой венециане». Эту смену манеры, однако, было бы полезно зафиксировать – особенно если учесть, что предыдущая манера настолько монолитна, что при чтении антологии глаз быстро замыливается и индивидуальные особенности перестаешь различать. Поэты, пишущие о Венеции, оперируют набором штампов: собор и кампанила Святого Марка, Дворец дожей (и сами дожи), каналы с их специфическим запахом, мосты и палаццо, гондольеры и баркаролы, сходство с Петербургом. Составители именуют этот набор «прописями». Даже стихи, «развенчивающие» Венецию, питаются этими топосами: пародируя в 1900 году Пушкина, Нестор Петровский пишет: «Прощай, Венеция гнилая!» – и дальше:

И пусть малюют нам маралы, Пусть воспевают нам певцы Твои вонючие каналы, Твои облезлые дворцы — В серьезность этих увлечений Я – скептик – верить не могу И из лагун, без сожалений В курьерском поезде бегу.

Та же «Лагуна» Бродского, где венецианские топосы тоже заиграны, выглядела бы в книге эффектным контрастом. Возможно, здесь вмешались бы соображения копирайта, переговоров с наследниками – так или иначе, об отсутствии Бродского, все же одного из крупнейших поэтов, о Венеции писавших, читатель может только пожалеть.

В итоге мы имеем монументальное подтверждение составительского тезиса: «Обреченность на складывание чужих песен и произнесение их как своих в этом городе становится почти абсолютной». Перед нами поразительный, в общем, корпус текстов, которые стереотипными путями подходят к одной теме (за немногими исключениями, нарастающими как раз к середине века: назовем, например, стихи Якова Бергера). Кто-то делает это так, что кажется первопроходцем (Блок, Ходасевич). Кто-то – см. выше.