Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 56)

И кокосового молока.

Очень простой рецепт – но книга Калинина как раз построена на обыгрывании тривиальности: блаженная и простая жизнь возможна в местах, которые кажутся экзотическими и, по большому счету, отсутствуют в русской литературной традиции. Калинину удается ускользнуть и от мороков прошлого, и от коммерческих штампов типа «Баунти – райское наслаждение». Окружающий мир он без обиняков награждает элементарными эпитетами: «красивое», «прекрасное». Этим, подразумевается, все сказано; если надо объяснять, то не надо объяснять.

Книга была бы скучна, если бы состояла из одних идиллий. Кое-что от прежнего, едкого, сюрреалистического калининского письма здесь осталось. Сюжетные тексты «с родины» («10 часов утра. Тернового рядом нет, / Мартынов делает Голикову минет, / Порошка осталось только на две дороги, / В снегу чернеют орудья и мерзнут ноги»), центонные баллады, в которых Крылов переплетается с Заболоцким; аттракцион почти-автоматического письма («С облупившимся штурвалом, / С простудившимся нарвалом, / С сямисэном на ремне, / С полисменом на коне…»). Ну и мотив смерти, которая, конечно, есть et in Arcadia – и делает эту Аркадию объемнее, правдивее: «Запытанный до смерти, / С оторванной головой, / Он был принят в себя / Шевелящейся райской травой»; мотив слишком древний, чтобы заподозрить здесь реминисценцию из Цоя. Смерть, в принципе, не страшна, по-буддистски понимается как избавление: «Войти в теплый ветер, как будто в неспешный ручей, / И быстро и сладко растаять в рассветном луче».

«Стихи, написанные на пляже» связывает с предыдущими текстами Калинина не только мотивика, но и просодия – певучее письмо, в духе декадентской эстетики пробующее макабр на язык. Так было в «Пока», предыдущей поэтической книге Калинина (вышла она в 2003‐м – почти такой же разрыв, как у Гронаса). Вот и здесь:

Володя прекрасно учился, запоем читал дадаистов, Героем его был веселый храбрец – Эварист Галуа. Теперь он лежит неподвижно. Он умер от выстрела сзади, И брат его Игорь рисует котеночка кровью его.

И, в подтверждение установки на певучесть, в последнем разделе книги появляются «Блюзы и чунга-чанги»: эти тексты действительно легко мысленно положить на музыку.

Но есть такой поезд, Который не уйдет без тебя, Тропический поезд без стекол Никогда не уйдет без тебя, На тропический поезд С вентиляторами на потолке Не нужно лететь Со скоростью рыбы над прудом на крючке, Можно спокойно допить свой ром И то, что ты ешь, доесть, Ведь если ты опоздаешь на пять часов, Твой поезд опоздает на шесть.

Елена Михайлик. Экспедиция. Ozolnieki: Literature Without Borders, 2019

Елена Михайлик – профессиональный филолог, автор прекрасной книги о Варламе Шаламове. «Экспедиция» – сборник стихов, также имеющий дело с гуманитарным опытом: опытом фольклориста. Книга посвящена ученым, с которыми Михайлик долго общалась: Сергею Неклюдову, много лет изучавшему фольклор в Монголии, а еще «его семинару, лаборатории теоретической фольклористики ШАГИ РАНХиГС и прочим действующим лицам». О «прочих» как раз и пойдет разговор.

Вообще говоря, «поэзия фольклориста» – то пространство, где возможно продуктивное выяснение отношений со своим материалом, нечто вроде супервизии. Так происходит в отличных стихах Леты Югай, но «Экспедиция» Михайлик – шаг в другую логику. Здесь, в текстах, где многое сказано об обрядах, запретах и предписаниях, одно из основных табу – на вовлеченность исследователя – нарушается. Соответствие этому можно найти в квантовой физике, которая толкует о непременном влиянии наблюдателя на наблюдаемые объекты. Но в случае с фольклором и антропологией куда более ощутим и внятен «человеческий фактор». Герои «Экспедиции», фольклористы современности, прошлого и далекого будущего, оказываются полноправными участниками культурного обмена между этим миром и потусторонним, включаются (иногда – «глазами информанта») в демонологическую иерархию. Это касается даже экспедиционного вертолета, который становится мужем монгольской человекоптицы:

Но вертолет – он железный, И неместного производства, И неопытный – первый раз в поле, — Что он понимает? Он бы просто испугался И не смог взлететь… Это сейчас он отъелся, Обнаглел И на весенних скачках догнал Самку хангаруды. В общем, мы все теперь гадаем, Какие получатся дети, Нам обещали самого крупного.

Одновременно фольклорист подмечает, как те же метаморфозы происходят с другими пришлецами – например, с палеонтологами, которые угощают спиртным местных «хозяев» земли. В результате книга приобретает фундаментальное свойство фольклорного мышления – синкретизм, принципиальную нерасторжимость наблюдателя и объекта. Местами это напоминает прозу и поэзию Марии Галиной (особенно в рифмованных текстах, которые стоят в книге особняком, вне нумерации: «Да я что тебе, пишет геккон, змея? / Ты хоть Брема прочти, у него про меня статья, / у меня присоски – хочу я иль не хочу, / я на вакууме хожу – вот им и стучу»). Или, точнее, восходит к появившейся в русской поэзии в 2000‐е просодической манере рассказывать истории. Долгая строка, рифменные уколы, предпочтение (как в устном рассказе) настоящего времени, установка на передачу чужой речи. Книга Михайлик иногда читается как имитация долгого разговора фольклористов после трудового дня, или даже целой смены, или большой международной конференции – потому что сюжеты здесь собраны со всего света. Опосредованное участие биографического автора угадывается, когда в стихах появляются австралийские географические названия: Елена Михайлик уже много лет живет в Сиднее. Иногда на свет извлекаются диктофоны и включаются аудиозаписи – стихи «Экспедиции» тяготеют к вербатиму:

Специальность? Нет, не надоела. Я ее потом обменял — На знание о том, У кого в коллекции В тот год Не хватало рубля-80, Отданного добровольно.

Небольшое смещение объективов – и вот уже одно на другое органично накладывается: Клод Моне существует в одной реальности с женой Октавиана Ливией Августой, а слегка демонологическая Светлана Анатольевна Иванова, экс-сотрудница Минобороны, оказывается одновременно и недопроявленной Афродитой, и азимовским роботом (то есть – с разных сторон – совершенством): «В родном институте / Светлану Анатольевну / Не боится никто, / Кроме студентов и аспирантов. / Тот, кто изучает фольклор, / Не может причинить вред тем, / Кто этот фольклор сочиняет, / Или своим бездействием допустить, / Чтобы им был причинен вред». Самое интересное, что это смещение оптики Михайлик, как и подобает ученому, тоже фиксирует, не стремится затушевать, часто строит вокруг него весь текст – например, стихотворение о том, как из‐за опечатки в классическом научном труде изменился весь ход истории и вместо цивилизации варягов возникла разумная цивилизация варанов. Фокус на грани научной фантастики и балканского магического реализма. Но ближе к финалу книги становится ясно, что за вереницей историй вырастает фигура их собирателя – каталогизатора, систематизатора, соперника хаотических сил. Эта фигура тоже мифологизируется, собирается из аллюзий; в ней можно, неожиданно, увидеть черты Хармса и Шаламова.

В народной культуре чужак, случайный гость (а работающий в поле фольклорист – именно такая фигура), трактуется как существо, связанное с потусторонним миром (поэтому гостя принято кормить и поить: таким образом угощение передается и на тот свет, своим покойникам). Михайлик доводит до предела этот мотив двоемирия: университетский работник и после смерти, теперь уже как дух, продолжает опекать свои проекты и конференции.

Прихожу на работу, а директор мне вместо «спасибо»: «Вон отсюда! Изыдьте, – говорит, – пожалуйста. Разберемся мы с конференцией. А у вас отпуск, технический, оплаченный. До сорокового дня».

Это и смешно, и грустно – одним словом, трогательно по-настоящему.

Геннадий Каневский. Всем бортам. М.: Белый ветер (Tango Whiskyman), 2019

На московской презентации Геннадий Каневский целиком прочитал книгу «Всем бортам» с электронным музыкальным сопровождением Ксении Шнейдер. Звучало это точным попаданием – по-хорошему зловещим: «как будто не этот младенческий лепет, / а солнце последнее всходит и слепит». Каневский любит эсхатологию – возможно, потому, что после конца света начинается самое интересное: постапокалипсис, с его приспособлением предметов к новым задачам. Со стиранием прежних границ (как в финале «Стены» Pink Floyd): в книге «Всем бортам» несколько раз – не без эротической подоплеки – упоминается щель, прореха, в которую можно ускользнуть. Whimper после bang оказывается любопытным – и, что важно, человечным звуком.

человек печально увлечен отсыревшим битым кирпичом, аркою, окном, дверным проемом, флигелем, плитой, доходным домом — всем, что ни к чему и ни о чем.

Одна из самых интересных за последние годы статей о русской поэзии – предисловие Алексея Конакова к книге Арсения Ровинского «Незабвенная». Конаков пишет, что фрагментарность, свойственная не одному только Ровинскому, – это маркер тотальной усталости: поэзии, риторики, самого материала. Внимание к мелочам, к предметам-сиротам, к суффиксам – часть той же симптоматики. Может быть, это роднит поэзию Каневского с не похожими на нее, на первый взгляд, стихами Андрея Черкасова. В конце концов, мелочи, которые ты сам возвел в ранг искусства, могут спасти; «Всем бортам» – прекрасная книга для тех, кто близок к отчаянию. Каневский не дидактичен: говорящий в его стихах рассказывает, что помогает именно ему. Получается игра с самим собой, уловка, работающая в условиях выгорания. По знаменитому ильфо-петровскому афоризму об утопающих: тот, кто ищет избавления, сам творит его инструменты, наделяет окружающих людей или пейзаж спасительной эстетикой. К примеру, на станции метро «Китай-город» можно встретить прекрасную незнакомку или услышать «маленький хор слепцов».