Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 55)

О регулярном стихе часто пренебрежительно говорят как о гладкописи – но сами рифмы и размеры не виноваты в том, что попадают в руки проводников поэтической инерции. Под этим наносным ощущением лежит другое: всякая формальная особенность стиха – это раздражитель, триггер нашего внимания, провоцирующий умственную, мнемоническую работу. В том, как запоминаются стихи – в том числе стихи Гронаса, – есть какая-то магия. Название «Краткая история внимания» говорит об осознанности ее применения: Гронас – и маг, и исследователь; в старину это называлось алхимией. Первое же стихотворение сборника – ключ, вход в его метод:

лети меня свет теням ответ и ветра ветошь за окном забывают как будет утро и я подсказываю первую букву ни на да ни на не ни на и непохоже мироздание ни на бы ни на будто снова в комнате я никак не вспомню те слова которыми там за шторами я сотворил утро лети меня свет

Насквозь пронизанное запоминающимися созвучиями, это стихотворение и говорит о звуках и памяти – то есть само о себе, раскрывает свой секрет; извлеченный звук уникален и неповторим – поэтому тот, кто передал его «забывшим как будет утро» (помним: «забыть значит начать быть»), сразу позабыл его сам. Все стихотворение – апофатический акт творения-припоминания. Слово «утро» здесь, на поверхности, но говорящему оно невнятно; стихотворение написано будто бы «в реальном времени», но подразумевает какую-то временную дистанцию. Воспроизведение собственного состояния беспамятства – по памяти.

Слова в «Краткой истории внимания» переговариваются друг с другом, перебрасывают друг другу мостики («Небо, на небе еще одно небо, / И небо над ним. / Глядя на них, и я становлюсь не одним. // Не одним, так другим»). Перед нами ворожба, в какой-то момент отчуждающая автора: поэт может обнаружить себя смотрящим на (по-толстовски говоря) пущенную машину воспроизводства подобий – с некоторым ужасом:

что такое это как? с чем сравнить тебя, сравненье? ты раненье или нить, зашивающая рану? все подобия – надгробья и созвучия замучат я хочу забиться в угол и смотреть на то, как вещи не похожи               друг на друга

Проблема автоматизма, скрывающегося за звуковой алхимией («Ну-ка, отвечай, родная речь! / Вечно отвечай, автоответчик…»), мучительна, от нее хочется отделаться; не случайно на обложку вынесен верлибр, почти издевательски описывающий стихотворение: гронасовская тяга к автоописательности здесь делает кувырок, применяет запрещенный прием, чтобы не сорваться в пропасть.

В «Сиренах Титана» Воннегута описана армия, в которой солдатам время от времени стирают память. Зная об этом, двое героев составили письмо, которое они после каждой такой процедуры отыскивают: в этом письме коротко изложено все, что им нужно знать о себе и о мире. Стихи из «Краткой истории внимания» напоминают такое письмо: в какое бы головокружение иногда ни ввергала говорящего круговерть звука, ей приходится доверять – и научиться извлекать оттуда все необходимое даже после того, как ты забыл и начал быть заново:

Сотри свой след и вот Смотри под фонарем На то как снег идет Или как мы умрем Взойди на эшафот Сугроба. Вот луна Уже веревку вьет Из голубого льна Стой под огнем зимы Прими ее пожар Пошарь в ее золе Там в ледяном тепле Лежит письмо тебе Лежит письмо тебе

«Ты» в поэзии – амбивалентное слово; внутреннее «я» под ним подразумевается гораздо чаще, чем некий внешний адресат, читатель. Но многозначность – ключевая черта экономных гронасовских текстов, и письмо «тебе» вполне может быть адресовано многим. Если сегодня «Краткая история внимания» не производит такого же ошеломляющего впечатления, как когда-то «Дорогие сироты,», то причина у этого только одна. Тогда Гронас был один – сейчас выросло поколение, которое у него училось: «Сироты» растворились в новейшей русской поэзии и изменили ее свойства. Но производитель этого химического вещества не потерял ничего из своего умения, не забыл ни одного секрета – или, если забыл, сумел себе напомнить.

Вадим Калинин. Стихи, написанные на пляже. Ozolnieki: Literature Without Borders, 2019

Несколько лет назад Вадим Калинин, один из основателей «Вавилона» и известный (в том числе злоязычием) ЖЖ-юзер krasnaya_ribka, уехал в Таиланд – и совершенно естественно, что его поэтика вслед за биографией претерпела излом. Новая книга самим названием транслирует, казалось бы, расслабленность – но ведь пляжная жизнь может быть и активной, причем речь необязательно о спорте. Пляж – пространство созерцания, обнажения и в то же время независимости, особенно если это не какая-то курортная толкучка, а место уединенное. Пляж – то, что под мостовой, глупые камни которой можно разбросать без намерения их впоследствии собрать. Что-то такое проделывает Цинциннат Ц. в финале «Приглашения на казнь». Та реальность, которая после этого наступает, в стихах Калинина понимается как дар Небес:

Благословен человек, Дописавший отрывок кода И бредущий задумчиво Вдоль базальтовых валунов, Чтобы нырнуть в тяжелую, Вздымающуюся воду, Открыть в глубине глаза И увидеть живое дно.

Впрочем, к чувству благодарности порой примешивается чувство недоумения оттого, что была возможна какая-то другая, гораздо худшая жизнь:

Не смешивай память мертвую и живую, Не строй планов длинней, Чем прогулка до кабака. Помни, что люди из твоего прошлого Больше не существуют, А люди из будущего Не существуют пока. Никогда не произноси слово «бизнес» С серьезным видом, Не думай о деньгах, Когда разглядываешь облака, Никогда не имей того, Что можно случайно выдать, Пей больше зеленого чая