Лев Лосев – Эзопов язык в русской литературе (современный период) (страница 31)

Сцена во втором действии, когда Бургомистр с поклонами обращается к пустому креслу и просит отсутствующего Дракона исполнять обязанности почетного председателя собрания, откровенная пародия на советский ритуал избрания «почетного президиума» на торжественных собраниях с целью выражения лояльности правящему Политбюро.

Аналогичной пародией открывается третье действие: горожане под руководством Генриха разучивают хоровое приветствие новому повелителю. «Приветствия руководству» – это специальный устный жанр пропаганды, обязательный компонент всех партийных, комсомольских, профсоюзных съездов, торжественных заседаний, юбилейных сессий и т. п. Тексты этих приветствий пишутся анонимными авторами-профессионалами, декламация режиссируется профессиональными режиссерами, но исполняются они как условно-спонтанные манифестации любви и преданности – юными пионерами, рабочими, крестьянами259.

Распространенный в советской агитационной литературе и в риторике советских ораторов (особенно в первые три десятилетия советской власти) прием сравнения досоветского прошлого, жалкого и бесправного, с советским настоящим пародируется, с использованием характерных речевых оборотов, в ряде реплик Бургомистра и Генриха. Ср., например, нижеследующие реплики Бургомистра с типичными советскими оборотами «в проклятое царское время», «то, что присваивали капиталисты и помещики, теперь в руках трудящихся», «на протяжении столетий наш народ подвергался… и только теперь…».

Бургомистр. <…> Вспомните, кем я был при проклятом драконе? Больным, сумасшедшим. А теперь? Здоров, как огурчик (с. 363).

То, что нагло забирал дракон, теперь в руках лучших людей города. Проще говоря, в моих, и отчасти – Генриха (с. 368).

Четыреста лет в эту книгу записывали имена бедных девушек, обреченных дракону. Четыреста страниц заполнены. И впервые на четыреста первой впишем имя счастливицы, которую возьмет в жены храбрец, уничтоживший чудовище (то есть Бургомистр, узурпировавший подвиг Ланцелота. – Л. Л.; с. 376).

В самом сюжетном мотиве «украденного подвига» можно усмотреть эзоповский намек на советскую историографию, выдававшую одну за другой новые версии событий октября 1917 года и Гражданской войны, постепенно вытесняя из истории имена Троцкого, Бухарина, Зиновьева и т. п. и заменяя их именами Сталина и его приспешников. Новые издания «Краткого курса истории ВКП(б)» или «Истории СССР» подписывались специальными комиссиями, и в них объяснялось, как антиреволюционна была деятельность Троцкого и других опальных к тому времени коммунистов, а все успехи революции приписывались Сталину. Ср. речь Генриха:

Специальная комиссия, созданная городским самоуправлением, установила следующее: покойный наглец только раздразнил покойное чудовище, неопасно ранив его. Тогда бывший наш бургомистр, а ныне президент вольного города, героически бросился на дракона и убил его уже окончательно, совершив различные чудеса храбрости (с. 375).

В пьесе имеются пародии на военные сводки Совинформбюро (с. 355–358), на увлечение советской пропаганды селекционерскими опытами Мичурина, от которых ждали решения перманентной продовольственной проблемы в стране:

Садовник. У меня сегодня распустились чайные розы, хлебные розы и винные розы (каламбурное обыгрывание термина «чайная роза» – Л. Л.). Посмотришь на них – и ты сыт и пьян (с. 352).

Есть даже намек на политический террор: разговор между Бургомистром и Тюремщиком в третьем действии (с. 363–365).

5.3. Весьма интересны случаи ЭЯ, когда вышеописанные стилистические механизмы используются не с целью сатирической пародии, а с целью пародии сентиментальной или трагического гротеска, патетически (ср. III.1.2). В этих случаях Шварцу удается максимально экономным путем создать грандиозный образ «вывороченного мира», где нормы элементарной морали представляются запретными и бредовыми. Такова реплика Бургомистра, симулирующего сумасшествие: «О, люди, люди, возлюбите друг друга! (Спокойно.) Видишь, какой бред?..» (с. 331); реплика Шарлеманя: «Пожалейте нас, бедных убийц» (с. 339). На фоне предыдущего двадцатипятилетия пропаганды «нового, подлинного, советского гуманизма», противопоставленного старому «буржуазному, христианскому лжегуманизму», на фоне высмеивания «слезливой сентиментальности» и афоризмов вроде «Жалость унижает», эзоповски прочитываются слова Ланцелота в заключение второго действия:

Эй, вы! Не бойтесь. Это можно – не обижать вдов и сирот. Жалеть друг друга тоже можно. Не бойтесь! Жалейте друг друга! Жалейте – и вы будете счастливы! Честное слово, это правда, чистая правда, самая чистая правда, какая есть на земле (с. 360).

6. Из дистрибуции экранных и маркирующих элементов в тексте пьесы мы можем сделать вывод о стратегии автора. Она состоит в том, чтобы в начале усыпить бдительность Цензора, заставить его читать пьесу лишь на уровне первого-второго тематических планов, а затем, наращивая количество и интенсивность маркеров, утвердить эзоповское прочтение в сознании Читателя.

Действительно, первое действие лишь подготавливает эзоповское восприятие пьесы. Мы встречаем в нем ряд сдвигов-анахронизмов и сдвигов культурно-идиоматического характера, но только два «советизма», притом относительно мягкого, юмористического тона («людям вход безусловно запрещен» и очень осторожно-двусмысленное описание внешности Дракона).

Интенсификация эзоповского уровня начинается с середины пьесы (немного ранее середины второго действия). От этой точки в развитии текста мы уже реже встречаем сдвиги – анахронизмы и сдвиги из области русской идиоматики, но зато именно здесь вводится первый пародийный эпизод («почетный президиум»), а со второй половины второго действия все чаще встречаются «советизмы». Завершается второе действие трагически-гротескным монологом Ланцелота.

В третьем действии мягких эзоповских приемов уже почти нет, а изобилуют «советизмы», и именно здесь, под конец, сосредоточены целых четыре микропародии, причем весьма острых: разучивание приветствия правителю, тема «как изменилась жизнь к лучшему со времен проклятого дракона», разговор Бургомистра с Тюремщиком о «сажании», исправление истории в речи Генриха.

Можно предположить, что в результате такой конвергенции маркеров к концу пьесы ее эзоповский план будет прочно закреплен в том синкретическом образе произведения, который сохранится в сознании читателя/зрителя.

7. Выводы:

1) введение ЭЯ придает тексту еще один структурный уровень, усложняет восприятие произведения;

2) ЭЯ реализуется главным образом в сфере художественного стиля, где он выступает наряду с другими стилистическими функциями (юмор, ирония, трогательность) как некоторое дополнение к ним (метастиль);

3) автор прибегает к определенной стратегии в использовании эзоповских приемов: он использует их синонимично и избыточно, организует их конвергенцию в ударных местах; очевидная цель такой стратегии – зафиксировать эзоповский план текста в сознании читателя.

ГЛАВА V. ЭЗОПОВ ЯЗЫК И ФОРМИРОВАНИЕ ИНДИВИДУАЛЬНОГО СТИЛЯ

(ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО, «ИДУТ БЕЛЫЕ СНЕГИ…», КНИГА СТИХОВ, 1969 Г.)260

1.

Обвести множество противников неожиданными финтами и дриблингами, а затем всадить «мертвый гол» в сетку между беспомощно растопыренных рук вратаря – все это казалось мне, да и продолжает казаться до сих пор очень похожим на поэзию.

Футбол меня многому научил261.

Этой броской метафорой Евтушенко определяет в «Автобиографии» наиболее характерное свойство собственной поэзии, качество неожиданное в русской поэтической традиции. Общепринятым разделением последней всегда было разделение на два вида (или начала) – на аполлоническую и гражданственную («Пока не требует поэта…» и «О муза пламенной сатиры…»). Эти два направления то разделяли поэтов-современников, как, например, Некрасова и Фета, то переплетались в чьем-то индивидуальном творчестве – например, Маяковского262. Что же касается эзоповских стихотворений, то в личном творчестве разных поэтов они всегда были лишь побочными продуктами. Новым, и симптоматичным для эпохи после Сталина, является в декларации Евтушенко провозглашение эзоповской двусмысленности основой творчества.

1.1. То, что Евтушенко, апостол двусмысленного эзоповского стиля, стал центральной поэтической фигурой периода, вполне оправдано исторической ситуацией, когда новое поколение руководства (Хрущев и его группа) стремилось разделаться с авторитетом предшествующего поколения, не разрушая при этом идеологических устоев режима. Благодаря своему темпераменту и актерской интуиции Евтушенко завоевал широкую, в первую очередь молодежную аудиторию. Его стихи доставляли этой группе читателей необходимый катарсис – освобождали сознание от давления внедренных на школьной скамье мифов, от обожествления вождей, от психологии «винтиков» в машине социалистического государства, от пуританской морали. Таким образом поэт способствовал формированию homo soveticus нового типа – более инициативного, более приспособленного к веку НТР, прагматически лояльного по отношению к правящей бюрократии.

Сама новая идеологическая политика послесталинского руководства была по своей природе двусмысленна, ибо означала не радикальный разрыв со старой идеологией, а лишь некоторое видоизменение ее. Отсюда – «закрытость» идеологических докладов Хрущева, частые смены либеральных «оттепелей» и реакционных «заморозков» в партийной политике руководства искусством и литературой, в определенных рамках двусмысленные в идеологическом отношении художественные тексты были вполне адекватны созданной в стране политической атмосфере.