Лев Лосев – Эзопов язык в русской литературе (современный период) (страница 30)

Действиям персонажей второй и четвертой группы, не исключая Дракона, даны подчеркнуто житейские, реалистические мотивировки. Их речь строится на основе бытового просторечия разных стилистических слоев.

Наоборот, действия персонажей первой группы мотивируются идеальными, возвышенными или фантастическими, обстоятельствами. Их речь литературна, сентиментальна (есть несколько примечательных исключений в монологах Ланцелота, о которых говорится ниже).

Только в третьей подгруппе намечается некоторое подразделение характеров: к первой подгруппе можно отнести Шарлеманя и Садовника, в чьих характеристиках переплетаются жертвенность и оппортунизм и чьим высказываниям свойственна рефлексия и сентенциозность, ко второй – всех персонажей-тружеников, которым отведена роль «помощников героя» (в терминологии Проппа256) и которые в стилистическом отношении даны наиболее нейтрально, не-выразительно.

В такой дистрибуции персонажей прочитывается отголосок сложившегося к тому времени (1940‑е годы) жанра советской сказки («Три толстяка» Юрия Олеши, «Мальчиш-Кибальчиш» Аркадия Гайдара, «Сказка о Мите и Маше, Веселом Трубочисте и Мастере Золотые Руки» Вениамина Каверина, «Город мастеров» Тамары Габбе и др.). Общим для произведений этого жанра является центральный конфликт между эксплуататорами-угнетателями и угнетенными тружениками. По условиям идеологического задания обстановка действия лишалась русских национальных черт (частичное исключение – сказка Гайдара), переносилась в условную усредненно-европейскую среду с условным средневеково-феодальным оттенком. Однако и группировка персонажей, и мотивировки их поведения, и стилистические акценты в речевых характеристиках внутри каждой группы существенно отличают «Дракон» от советских сказок. Революционный мотив столкновения эксплуататоров и угнетенных в сюжете практически не использован, он лишь намечен в риторических высказываниях второстепенных персонажей. Внимание автора сфокусировано на моральном конфликте, на теме оппортунизма. Противоборствующие представители Добра и Зла ведут борьбу не за нищих или богатых, не за или против социальной справедливости, а за души людей; об этом прямо говорится в кульминационных местах: в монологе Дракона во втором действии, в монологе умирающего Ланцелота в финале того же действия, в репликах Ланцелота и Садовника в финальной сцене.

Таким образом, на втором структурном уровне пьеса предстает как морализаторская драма, и ее идеологическое содержание – антиоппортунизм.

5. Подготовленная аудитория может обнаружить в «Драконе» и третий план (структурный уровень), план эзоповской сатиры.

На этом уровне подчеркнутая близость сюжета к мифологическому инварианту (первый план) выступает как экран, маскирующий злободневное содержание, а многочисленными маркерами являются стилистические (в смысле используемых речевых стилей) контрадикции, которые как прием эзоповского метастиля мы называем сдвигами (см. III.5.6).

Одним из основных стилистических приемов, характерных для всех вообще сказок Шварца, является искажение принятых идиоматических оборотов, достигаемое минимальными средствами. Например, многие идиоматические выражения употребляются только в связи с определенным грамматическим лицом: «сидеть в позе крайней непринужденности» (только третье лицо), «ненаглядный, лапушка» и другие ласкательные обращения (естественно, только по отношению ко второму или третьему лицу). Для стилистической характеристики самовлюбленных персонажей Шварц нарушает эту норму: «Лакеи! <…> придайте мне позу крайней непринужденности» («Тень»), «…я ненаглядная… я только о себе, лапушке, и беспокоюсь…» («Два клена») (выделено нами). Подобными сдвигами насыщен и текст «Дракона», но здесь они чаще всего выполняют эзоповскую функцию.

В целом лексика и фразеология текста пьесы задана установками первого и второго структурно-тематических планов, то есть это лексика книжной нравоучительной и сентиментальной сказки, стилизация под широко распространенные в России обработки сказок из собрания братьев Гримм, в первую очередь. Определенный «немецко-гриммовский» оттенок ощутим и в наименовании персонажей: Генрих, Эльза, Бургомистр, называние персонажей по цеховым профессиям. Кот, Осел (последние – персонажи наиболее популярной сказки братьев Гримм, «Бременские музыканты»). Ту же тональность можно обнаружить в сказках Каверина, Габбе и некоторых других. Этот стилистический фон пьесы, легко распознаваемый любым читателем/зрителем, используется Шварцем для контрастных эзоповских сдвигов. Что же именно «сдвигается»?

Установленная стилистическая норма диктует использование определенного словаря и идиоматики и исключает использование слов и выражений за пределами этого свода. Подобно канцелярскому обороту в любовном объяснении или непристойному ругательству в правительственном документе, в контексте «гриммовской» сказки специфически русский речевой оборот, характерно советское слово, выражение, сюжетная ситуация, термин, связанный с менталитетом XX века, будут восприниматься как лингвистические или культурные малапропизмы257, сдвиги в другой стиль. В «Драконе» эти сдвиги чаще всего имеют характер анахронизмов или культурно-идиоматических несоответствий.

5.1. Примеры анахронизмов: (о Драконе) «он удивительный стратег и великий тактик. <…> устремляется отвесно вниз, прямо на голову коня, и бьет его огнем, чем совершенно деморализует бедное животное» (с. 317), [город] «был спасен от эпидемии», (цыгане) «враги любой государственной системы» (с. 318), «Ланцелот – профессиональный герой» (с. 331), «отвечай попросту, без казенных восторгов» (с. 332), «я тут не так давно разработал очень любопытный удар лапой эн в икс направлении» (с. 346).

5.2. Примеры идиоматических несоответствий: «Здорово, ребята» (с. 327), «Поздравляю вас, у меня…» (с. 327, 328, 329), «к дождю, что ли, но только… ужасно разыгралась моя проклятая шизофрения. Так и брежу, так и брежу… Галлюцинации, навязчивые идеи, то, сё» (с. 330), «провалиться мне на этом месте» (с. 332), «И с чего это народ все сердится, сердится, и сам не знает, чего сердится» (с. 340), «Раз, два, три, четыре, пять, вышел рыцарь погулять … <…> Вдруг дракончик вылетает, прямо в рыцаря стреляет… Пиф-паф, ой-ой-ой…» (с. 340; здесь только слова «рыцарь» и «дракончик» вставлены вместо «зайчик» и «охотник» в текст фольклорной детской песенки258), «Закрывай, окаянная… объявляю заседаньице закрытым» (с. 340), «окаянные души, прожженные души, мертвые души» (с. 342), «мы с вами говорим на разных языках» (с. 354), «уму непостижимо» (с. 361), «Вы подумайте!» (с. 362), «так сказать, дело интимное» (с. 379), «меня так учили» (с. 381).

Самая избыточность (см. III.6.1.1.) и синонимичность (см. III.6.1) употребления этих приемов переводят текст, в восприятии стилистически чуткого читателя/зрителя, в эзоповское наклонение, провоцируют наложение моральной проблематики пьесы на окружающую современную действительность.

5.2.1. В этом ряду можно отметить группу особенно сильно действующих «советизмов», то есть речений, свойственных именно советскому культурно-лингвистическому обиходу, бюрократическим и сленговым словам и оборотам советской эпохи: «людям вход безусловно запрещен» (пародия на повсеместную вывеску; с. 330), «взволнованные доверием» (газетное клише; с. 339), «…мы назначили его исполняющим обязанности шлема. …вещи …будут выполнять свои обязанности вполне добросовестно. Рыцарских лат у нас на складе, к сожалению, не оказалось. <…> Это удостоверение дается вам в том, что копье действительно находится в ремонте, что подписью и приложением печати удостоверяется» (пародийная смесь бюрократического жаргона и юридических оборотов; с. 340), «легавые души» (арго: «легавый» – «милиционер» или «осведомитель»; с. 342), «Получается какой-то двусмысленный завыв», «утверждаю этот вариант» (пародийное использование оборотов, свойственных идеологическим цензорам; с. 361), «квартира… все окна на юг» (стиль объявления; с. 366), «выдаются подъемные, отпускные… командировочные… квартирные» (стиль трудового документа; с. 366–367), «достал рыбу» (сленг; с. 374), «объявляю брак состоявшимся с последующим утверждением» (пародийный канцеляризм; с. 378), «мы бы приняли меры» (канцеляризм; с. 380), (преступления, которые) «только намечены к исполнению» (пародийный канцеляризм; с. 381).

5.2.2. Кроме речевых эзоповских приемов этого рода, в пьесе есть и ряд ситуаций (микросюжетов), пародирующих некоторые типические явления советской культуры.

Такова, например, в первом действии ремарка:

И вот не спеша в комнату входит пожилой, но крепкий, моложавый, белобрысый человек, с солдатской выправкой. Волосы ежиком. Он широко улыбается. Вообще обращение его, несмотря на грубоватость, не лишено некоторой приятности (с. 320).

Эта ремарка эзоповски амбивалентна: портрет главного злодея дан так, что в нем совмещены черты, одинаково свойственные типичному нацистскому и типичному советскому лидеру 1930‑х годов – волосы ежиком, военная выправка и вообще демократически грубоватое обличье отца-командира. Однако следующая за ремаркой вступительная реплика Дракона: «Здорово, ребята!» – выше объясненный сдвиг, специфически русский оборот подталкивает к расшифровке образа как намека на советскую действительность.