Лев Лосев – Эзопов язык в русской литературе (современный период) (страница 33)

пилюли страха, подлости микстуры и оптимизма сонный порошок. В правительство врачей не пригласили. Напрасно! Заседанья допоздна похожи на консилиум бессилья, когда, глотая дрянь, больна страна. Невежда, говорящий кругло-кругло, какое бы он кресло ни урвал, опасен, будто в должности хирурга дорвавшийся до власти коновал. Ну как они учить кого-то смеют, когда нормальны сами не вполне? Рецепты выдают, а не умеют поставить даже градусник стране. Клещами лечат, гайками, тисками, и кто-то, знаю, к божьему стыду, хотел бы излечить кровопусканьем от совести оставшейся страну (с. 361).

Инерция введения эзоповского подтекста в любой экзотический сюжет так, по-видимому, сильна у Евтушенко, что даже в совершенно аполитичных по замыслу стихотворениях мы обязательно встречаем один-два эзоповских намека. Например, «Барселонские улочки» – юмористическая картинка в духе неореалистического кино, и вдруг, среди добродушного описания бедняцких кварталов испанского города, с их грязью, шумом, супружескими ссорами и т. п., появляется строфа в знакомой нам эзоповской тональности:

И пока фашистская цензура топит мысли, как котят в мешке, кто-то на жену кричит: «Цыц, дура!» — правда, на испанском языке (с. 366).

То же в пейзажном стихотворении «Присяга простору», в котором воспеваются красоты Сибири. Неожиданно в текст вторгается намек:

Здесь плюнешь —           залепит глаза хоть на время                     в Испании цензору, а может, другому —           как братец, похожему —                     Церберу (с. 398).

И неожиданный эзоповский образ в конце, вновь снабженный арготизмами, как обычно у Евтушенко, намекающими на советскую действительность; в сибирском окружении поэт размышляет об узниках, при этом употребляя лексикон, знакомый читателю прежде всего по Солженицыну:

Диктатор в огромном дворце                словно в клетке затюканно мечется, а узник сидит в одиночке,                и мир у него на ладони. Под робой тюремной           в груди его —      все человечество, под стрижкой-нулевкой — простор, утаенный при шмоне.

2.1.2. Квазиистория

Историко-литературные сюжеты привлекают Евтушенко как параболы, изображающие конфликт свободомыслящего художника и авторитарной власти («Баллада о шефе жандармов и о стихотворении Лермонтова „На смерть поэта“», «Лермонтов», «Когда убили Лорку», «Про Тыко Вылку», отрывки из «Пушкинского перевала» и «Братской ГЭС»).

Параболичность достигается в основном теми же средствами, что и в квазиэкзотических сюжетах. Самый яркий образец – «Баллада о стихотворении Лермонтова…», в которой Евтушенко изображает реакцию николаевских жандармов на знаменитое крамольное стихотворение таким образом, что сквозь сюжет просвечивает столкновение современного поэта (предположительно, самого автора) и высших органов современной идеологической цензуры. В качестве маркеров вновь выступают речения сугубо современного обихода: «обалденье», «эти гады», «главный идеолог», «идиоты», «бодяга», «М. Лермонтов» (употребление инициала в устной речи свойственно современному канцелярскому жаргону).

Помимо лексических приемов, Евтушенко применяет в качестве маркеров и риторические обобщения. Таков конец «Баллады о стихотворении Лермонтова…» («…Но вечно…» – обобщение), конец «Лермонтова» («…Поэты в России рождались / с дантесовской пулей в груди» – обобщение), в «Пушкинском перевале» после строк о Пушкине и Грибоедове – обобщающая грамматическая модальность: «И надо не сдаваться…» и т. п.

Встречаются и референции к литературным героям и прочие разновидности эзоповских цитат:

Когда, плеща невоплощенно, себе эпоха ищет ритм, пусть у плеча невсполошенно свеча раздумия горит. Каким угодно тешься пиром, лукавствуй, смейся и пляши, но за своим столом – ты Пимен, скрипящий перышком в тиши. И что тебе рука царева, когда ты в келье этой скрыт, и, как лиловый глаз циклопа, в упор чернильница глядит! (с. 162) …увижу я, как будто страшный сон, молчалиных тихоньствующих сонм и многоликость рожи Скалозуба (с. 182). …здесь безнаказанно смеются над платьем голых королей (с. 217).

Особенно эффективны как маркеры в квазиисторических стихотворениях моменты стилизации текста под официозную критику:

Пора уже давно сказать, ей-ей, потомкам правду чистую поведав,